Про Кешу, рядового Князя [Пётр Столповский] (fb2) читать онлайн

Пестрая, не по-военному растянутая колонна новобранцев неспешно пылит по неукатанной гравийной дороге, повторяя все ее изгибы. Дорога эта проложена через тайгу к военному городку авиаторов. В ту же сторону, лениво расталкивая редкие облака, плывет солнце.

Время от времени кто-либо из парней задирает голову и оглядывает небо – нет ли среди растрепанных облаков серебристых крестиков с белоснежными линиями на хвостах. Коль поблизости расположен аэродром, то почему бы по здешним небесам не летать самолетам? Однако самолеты в этот полуденный час почему-то не спешат графить небо. Есть подозрение, что пилотам не сообщили заблаговременно о прибытии в гарнизон новобранцев. Иначе бы они всенепременно встретили пополнение образцово-показательными полетами с элементами высшего пилотажа.

– Подтянись! – вышагивая сбоку колонны, командует сержант.

Очень серьезный человек этот сержант, правил, как видно, исключительно строгих. Парни убедились в этом за длинную дорогу до части. Лишних слов сержант не терпит, на стриженое пополнение поглядывает, как учитель английского языка на своих заталашных учеников. Наверно, втайне сержант убежден, что природа наделила его способностью видеть человека насквозь. Вот и сверлит стриженых взглядом – практикуется.

По какому-то глупому недоразумению носит он не офицерские, а всего лишь сержантские погоны. Похоже, эта ошибка не выходит из головы сержанта, точит ему мозг. Но что, в самом деле, за беда! Ведь он завидно молод, не уйдут от него офицерские погоны. И напрасно сержант хмурится так, словно хочет казаться старше своих юных лет. Ведь молодость, если разобраться, тоже недостаток вполне исправимый.

– Подтянись! – уж в который раз повторяет сержант, ревниво наблюдая, как новобранцы выполняют его команду.

Нельзя сказать, что команды вовсе не достигают цели. Кое-кто всерьез пытается подтянуться, наступая при этом на чужие пятки, как при выходе из кинотеатра. Но вон того невысокого новобранца, который плетется в самом хвосте колонны, команды, как видно, совсем не трогают. Вроде у него уши заложило.

Во избежание всяких там недоразумений следует сразу предупредить, что от первой страницы и до последней речь пойдет не столько об авиации и даже не столько о строгом сержанте Шевцове, сколько о нем, Кеше – новобранце 70-х годов. Поэтому Кешу необходимо знать в лицо, и теперь в самый раз описать его честно, без прикрас, то есть такого, каков он есть.

Одет Кеша не то чтобы вызывающе по нынешним неразборчивым модам, но чересчур уж пестро. Бархатную кепку с нелогично большим козырьком он по нелогичной же привычке надвинул на самые глаза. Поэтому шагает с высоко поднятой головой – иначе кроме шлепающих впереди башмаков ничего не видать. На плече у парня болтается что-то вроде увеличенной в размерах дамской сумочки на широком ремне. Конечно же, она обклеена «мэйд ин закордонными» переводными картинками. Кеша обожает картинки и в душе жалеет, что они не лепятся на штаны или, к примеру, на куртку. Вот было бы здорово – кореша усохнут от зависти!

Штанами в наш фасонистый век не удивишь, всяких повидали. Но Кеша и тут на высоте. Сержант, небось, голову ломает: не с мылом ли Кеша натягивает на себя стильные «дудочки». Предупредим сразу: без мыла. Только абажурную бахрому он напрасно пришил к штанинам – сержанту очень не нравятся дешевые подделки под индейцев. Добавим для ясности, что Кеша худощав, но не жилист, что нос у него с мелкой горбинкой, но отнюдь не орлиный и что большие деревья – его страсть. Чем выше дерево, тем оно для него как бы авторитетнее. Перед секвойей он наверняка снял бы с головы свой великолепный бархатный блин. Секрет тут прост: Кеша родился и вырос в лесном краю. Поэтому, пока не кончится тайга, он будет шагать с высоко поднятой головой. Вид живописных таежных великанов делает его сравнительно смирным, и сержант должен бы этому радоваться.

Если заглянуть Кеше под грандиозный козырек, то не нужно будет объяснять, что он лихо простился с беззаботной гражданской житухой. На это ушли все ассигнования, отпущенные щедрой папиной рукой. Самому Кеше кажется, что он несет на своих плечах не голову, а огромную болячку, которая чутко реагирует не то что на каждый шаг, но даже на каждый окрик горластого сержанта. Ведь Кеша только делает вид, что не слышит команд. На самом же деле сколько уж раз смертельно стрельнул взглядом в прямую, натренированную сержантскую спину!

Поясним: Киселев – это он же, Кеша. «Тьфу ты, еш-клешь! – чертыхается он про себя. – Попугай! Чего, спрашивается, глотку драть? И так видно, что ты солдафон».

Сейчас сержант Шевцов кажется Кеше невыносимо вредным человеком. Настолько вредным, что подумать тошно: как это им, Кешей, будет командовать этот гвоздь, и неужели он, Кеша, должен ему беспрекословно подчиняться? Мыслима ли такая пытка для свободолюбивой натуры нашего героя?

Впрочем, не спешите думать о нем плохо. Кеша вовсе не отрицает необходимость подчинения вообще, а в армии – в частности. Служить, оно, конечно, заманчиво, особенно, если ему дадут самолет в личное распоряжение. Но позволять покрикивать на себя всяким тут ефрейторам – это, простите, выше Кешиных сил и возможностей. Куда бы еще ни шло генералам подчиняться или, на худой конец, майорам, которые седые и у которых ордена от плеча до плеча. Вот это подчинение!

И как же много вместили в себя дни, пока он ехал из дома в эту несусветную даль! Дорожные дни представляются Кеше чем-то вроде нейлоновых авосек. Пока в них ничего не лежит, сеточки крохотные, в кулак зажал, и не видно. А начнешь загружать, сеточки растягиваются до неправдоподобных размеров. Эти дни так же раздуты событиями.

Но вот странное дело: от обилия событий в памяти остались какие-то жалкие бесцветные лоскутки, из которых Кеша никак не может составить целое полотно. А может, он и не был участником всех этих событий, а только рассеянно наблюдал за ними через невозможно мутные оконные стекла? Похоже, что так.

Все же знакомство с Кешей начато не совсем правильно. Что это за герой, который свалился на нас, точно с Луны? Следовало бы отсчитать назад хотя бы полмесяца да заглянуть в северный городок Вычедол. Именно его Кеша осчастливил своим рождением.

Вычедол невелик, но прекрасен. Чтобы разместить свои улицы и скверы, ему пришлось потеснить беспредельную тайгу. Но потеснил он ее деликатно – ровно настолько, чтобы лохматые ели по ночам не царапались своими зелеными лапами в окна крайних домов.

Так вот, если мы отсчитаем назад полмесяца, то найдем Кешу в парке над рекой, недавно заложенном, но уже красиво запущенном.

Ничего особенного, просто из кустов вылетает пустая бутылка. Кажется, не из-под лимонада. Она катится по аллее под ноги престарелой чете, которая, видимо, совершает свой традиционный моцион. А из кустов в это время доносится бессвязное бормотание расстроенной гитары. Кто-то поет, нарочито коверкая слова:

– Оставь, Розочка, это хулиганы, – хладнокровно, хоть и с оглядкой на кусты, говорит супруг. – Это нас совершенно не касается. Пойдем, цветочек.

Обойдя бутылку, словно она могла лягнуть, чета удаляется по аллее. В кустах уже бушует хор:

– Эй, парни, кончайте наглеть!

Гитара спотыкается об эти слова, выбивающиеся из контекста песни, и смолкает.

– Князь, нас выследили, – слышится из кустов развязный голос. – Великолепной семерке угрожают.

Кусты раздвигаются, обнаруживая не совсем свежую физиономию. Это наш герой. Он же Кеша. Он же, как мы слышали, Князь. Вместе с ним еще шестеро веселеньких парней. В четырнадцать не очень доброжелательных глаз они разглядывают наглецов, осмелившихся выследить их «великолепную семерку». В знак пренебрежения к нахалам толстяк из этой семерки продолжает жевать кусок докторской колбасы.

Волоча по кустам стонущую гитару, Кеша, как и подобает приличному герою рассказа, первым выходит на аллею. За ним – остальные.

– Мамзели и прочие фрейлины могут быть свободны, – объявляет Кеша, деловито вешая гитару на сук березы. – Остальным приготовить пасти. Будем рвать.

– Для инструктажа, хе-хе, – уточняет длинный тощий парень, театрально разминая картонные плечи.

– Нехорошо потому что прерывать трапезу, – с притворным сочувствием поясняет толстяк, продолжая чавкать.

– Смелые, однако, – удивляется один из ребят. – Уберите-ка лучше бутылки и топайте спать по добру по здорову!

– Щас потопаем, еш-клешь, – многозначительно обещает Кеша, и «великолепная семерка» начинает наступать правильным развернутым строем.

– На этой аллейке сейчас будет весело, – ухмыляется тот, с картонымми плечами: – Оборжетесь!

Семерку, правда, смущает то обстоятельство, что «жертвы» не улепетывают, а девушки даже не прячутся за спины парней. Это ж не по правилам! Тикать бы им надо, а то, чего доброго, придется на самом деле драться.

«Почему девки-то не визжат?»– недоумевает Кеша.

Но семерка завелась, самой уж не остановиться. Да и поздно. Кеша вытягивает вперед два растопыренных пальца, пытаясь достать до груди одной девушки:

Непозволительно сильный удар отбрасывает нашего героя в кусты, и на него с плачем падает гитара.

Какая жестокость! Судя по точности удара, Кеша начинает соображать, с кем они связались. Он трясет головой, словно не может очнуться от кошмарного сна, а в ушах многократно повторяется его же «утю-тю». Звуковым фоном для этого «утю-тю» служат сочные удары и короткие вопли. Рядом с Кешей плюхается толстяк. С неожиданной резвостью он проползает на четвереньках пару метров, потом вскакивает на задние конечности и со щенячьим повизгиванием протаранивает кусты. Ветки мешают Кеше как следует разглядеть расправу над семеркой. Видны только мелькающие ноги и расползающиеся приятели. Последним с битвища укатывается огрызок докторской колбасы.

Такая вот неувязка получилась. Недооценила «великолепная семерка» возможности этих наглецов.

– Эй, ты, в кустах! – слышит Кеша и притворно закрывает глаза. – Бутылки один уберешь! Ты уж позаботься.

И тут же испуганный голос девушки:

– Мальчики, он же отключился! Это ты его, Славка!

– Ничего, включится. Я таких зайцев знаю.

Краем глаза Кеша наблюдает, как эти проклятые хулиганы с возмутительным спокойствием удаляются по аллее. Научились по мордасам бить и рады. А милиции, как всегда.

Одному Кеша удивляется: почему эти деятели не забрали гитару? Хотя бы ради хохмы. Вот дурачье: физиономию начистили, а гитару не забрали.

Рассказав в классе историю своего предка, Кеша, что называется, вошел в роль. Он каждый день стал дополнять биографию своего деда-князя захватывающими подробностями. Благородный предок получался лихим воякой и отчаянным ловеласом. Вечерами он играл в рулетку, огребая большие миллионы, ночи проводил на балах, где охмурял чужих жен, а утром его обязательно вызывали на дуэль ревнивые мужья, в которых он проделывал аккуратные дырки и отправлял к праотцам.

Класс и верил и не верил Кешиным россказням, но на всякий случай прозвал его Князем. Зато классный руководитель Нинель Питиримовна не на шутку обеспокоилась подробностями из родословной своего подопечного. Когда по классу пополз очередной слух, что Кешин предок разминки ради занимался иногда разбоем в дремучих лесах, Нинель Питиримовна не утерпела и сходила после уроков к Киселевым. Надо же в конце концов выяснить истину.

Отец драл Кешу неумело, но очень больно. Неумело потому, что практиковал крайне редко, а больно потому, что ему было обидно за свою кристально чистую родословную. В роду Киселевых было много крестьян, кузнецов, рабочих, был даже один колбасник, но князьёв-вертопрахов, слава Богу, не водилось. И знать никто не знал, что такое рулетка, и крови на совести рода не было. А прадед Северьян кончился мученической смертью, будучи нещадно битым батогами и сосланным в каторжные работы. За что? А за то: когда Северьяна обобрали за недоимки, он взял и поджег темной ночкой барские амбары.

Нетренированная рука отца с большим старанием изгоняла из Кешиной головы дурную фантазию. Фантазия, вроде, улетучилась, а прозвище осталось. Так его с тех пор и величали Князем.

В знак протеста отцу, а отчасти, чтобы не упасть в глазах класса, Кеша удрал из дома. Делал он это дважды. Второй раз добрался до самой Москвы. До сих пор он с горящими от возбуждения глазами рассказывает парням, как трясся в товарняках, как удирал от милиции по крышам вагонов, на бешеной скорости прыгал под откос, голодал трое суток. С былями переплелись небылицы, в которые Кеша теперь сам свято верит.

Почему убегал? Кеша и сам толком не знает. Но парням отвечает на этот вопрос четко.

– Вам до этого не допетрить, – снисходительно говорил он и начинал плести околесицу, даже не свою собственную, а где-то услышанную краем уха. – В людях гибнет дух авантюризма. А я не желаю, чтобы он во мне погиб, ясно? Я хочу быть раскрепощенным и вольным во всем. Нет, вам не допетрить.

После первого побега отец пытался изгнать из своего сына еще и дух авантюризма. Но после второго он откровенно плюнул на это дело и сказал:

– Пропади ты пропадом, будь кем будешь!

Вот так пришло к Кеше и раскрепощение и воля вольная. А Нинели Питиримовне пришлось теперь воспитывать не только новоявленного «князя», но и его родителей, поскольку, по ее словам, они обнаружили «педагогическую дремучесть и родительскую беспомощность». Однако такой груз классный руководитель явно не потянула. Как ни напрягала свои педагогические силы, а воз с родителями оказался не по ней. С великими потугами Кеша закончил восьмилетку, а дальше быть школьником не пожелал. Дружный учительский коллектив распрощался с ним чуть ли не со слезами радости. А Нинель Питиримовна, остро переживая свое поражение и оставив поэтому педагогический такт, проводила юного Князя такой речью:

– Тут ничего не вышло из тебя, Киселев, а там точно свихнешься. Не петрушка ты, не редиска, а так, колючка какая-то верблюжья.

Дальше было так. Поступил Кеша в одно из профтехучилищ на каменщика, но был оттуда вытурен за лодырничество, драки и вопиющее непослушание. В день изгнания директор училища упрекнул Киселева-старшего за полное невнимание к сыну. Тот в ответ выдал давно, видать, выношенную педагогическую догму:

– Как вы могли убедиться, на этого олуха ничего не действует. Воспитать его может только одно. – Он поднял палец к потолку и со значением произнес: – Правда жизни. Она умеет вправлять мозги.

При этом отец энергично плюнул в кулак и замахнулся им, желая показать, как правда жизни будет вправлять его отроку мозги. Директор с досадой крякнул и спросил:

– Скажите, ваша жена такого же мнения?

– А куда ж ей деваться? Именно такого! Ведь для этого олуха матери просто не существует. – Отец чуть наклонился к директору и жарким шепотом закончил: – Все они сейчас такие, простите, выродки! Вы же педагог, неужели не знаете?

– Нет, не знаю, – поморщился директор.

Отец шутливо погрозил ему пальцем:

– Знаете, знаете, чего уж там! Вот вы моего оболтуса вышвыриваете и правильно делаете. Обеими руками – за. Пусть им займется правда жизни, она умеет.

Что и говорить, с правдой жизни Кеша был явно не в ладах. Так выходило, что он доставлял радость людям только тогда, когда избавлял их от своего присутствия. Но так или иначе, он дотянул до возраста допризывника. В военкомате ему предложили поступить в автомотоклуб ДОСААФ учиться на шофера. Кеша согласился и к великому удивлению родителей дотерпел до конца учебы, даже водительские права получил. Только тут надо отдать должное тому обстоятельству, что в автомотоклубе была полувоенная дисциплина. А перед откровенным нажимом решительных людей раскрепощенная натура Князя устоять не могла – не знала против них средства.

Технически подкованному Кеше была вверена настоящая автомашина по имени самосвал – взяли в автобазу Вычедольского строительного треста. Для парня это великое событие. Сами посудите: дома ему не доверяли даже пылесоса, опасаясь, как бы он не обернулся в шкодных руках грозным оружием.

…Как бы нам все-таки не увлечься безоглядной критикой героя. Ведь критиковать – это так просто! Иные увлеченные достигают в этом приятном деле виртуозного мастерства. А ведь у Кеши есть и достоинства, он, к примеру, недурно шоферил и даже питал к машине нежные чувства. Стало быть, не круглый олух, а какой-то такой продолговатый.

На первую получку юный водитель купил с рук гитару, приклеил к губе сигаретку и отправился искать применение остальным деньгам. Нашел. Да так, что наутро в голове стоял сплошной треск. Дома от него не требовали выкладывать получку, поэтому она всякий раз исчезала так быстро, словно Кешины карманы состояли из сплошных дыр.

– Хрусты нужны? – прямо спросил Миха.

– Чего? – не сообразил Кеша.

– Ну, хошь подзаработать?

– Завтра к восьми подкати к очистным. Перевезем кое-что, и концы в воду. Полчаса дела.

– Пахнет воровством, – пьяно хихикнул Кеша. – Не пойдет.

– Не так выражаешься, мальчик, – терпеливо объяснял Михин приятель. – Будем бороться с этим. с бесхозяйством.

– Да чего с ним толковать! – перебил Миха. – Слаб в коленках.

– Я слаб?! Плохо ты меня знаешь!

С ослепительной фарой под левым глазом Кеша заруливает на своем самосвале по обширной промышленной стройке. На дорогу перед машиной выбегает какая-то огромная и нескладная фигура, ожесточенно машет руками, требуя остановиться. Физиономию эта грузная фигура имеет свирепую и неопрятную, спецовка не стирана с рождения. Словом, налицо резко отрицательный герой. Тюремное начальство, должно быть, без ума от таких дорогих клиентов.

Завидев этого дикого типа, Кеша начинает беспокойно ерзать на сиденье, но машину останавливает. Тип рывком распахивает дверцу и без предисловий спрашивает простуженным на всю жизнь голосом:

– В рожу хошь? Я спрашиваю, тюня: в рожу хошь?

Какой, однако, наглец! Допытывается так, словно должен получить утвердительный ответ. У Кеши, понятно, нет желания светить двумя фарами сразу, поэтому он начинает позорно канючить:

– Не могу, Миха! Ну, найди другого, мало машин, что ли.

– Ничего не знаю, вчера уговор был!

– Так то ж по пьяни! Я уже и не помню.

– А, шкура, не помнишь? Щас напомню!

Хриплый Миха своей крючковатой пятерней хватает Кешу за рукав и тянет из кабины.

– Я те щас пику меж ребер вставлю, шкура!

– Миха, кончай, Миха! – верещит перепуганный Кеша, цепляясь за баранку побелевшими от натуги пальцами. – Ну, поеду!

Миха сразу отпускает рукав. Только тут Кеша замечает в другой руке хриплого нож, и запоздалые мурашки начинают колко прыгать по загривку.

– А то гляди, тюня, у меня не заржавеет! – грозится Миха, пряча нож за голенище сапога. Он обходит машину спереди и открывает дверцу. – На таблетки работать будешь, да еще и получки не хватит. Пошел на очистные!

Перепуганный Кеша никак не может включить передачу.

– Что, мандраж в коленках? – ухмыляется тип.

Надо же – Кеша позволяет себе огрызнуться.

Машина трогает. Уцелевший Кешин глаз переполнен страданием и страхом перед агрессивным Михой. Причем Кешей завладел один из самых подлых страхов – страх с овечьей покорностью. Хуже не придумаешь для гордой княжеской натуры нашего героя.

Вскоре можно было наблюдать такую картину. Хриплый осторожно выходит из-за строительного вагончика и внимательно осматривает стройплощадку. Никого. Стройка, видать, на гране благополучного «замораживания». Со строителями иногда такой грех случается – замораживают чуть ли не до состояния вечной мерзлоты.

Из глубины наспех сколоченного и так же спешно заброшенного сарая выходит рабочий. Вроде, тот самый крепыш-коротыш. Кеша сразу узнал в нем Михиного собутыльника. Увидев хриплого, рабочий делает короткий знак рукой: можно, мол. Через минуту Кешин самосвал подъезжает задним ходом к сараю, и эти двое начинают торопливо швырять в кузов мешки с цементом.

– Ты, тюня! – тяжело дыша, хрипит Миха. – Чо трясешься, давай вкалывай!

Кеша суетливо хватает тяжелый мешок, неуклюже тащит его к машине, роняет, снова хватается за округлые углы.

– Работай, мальчик, работай, – подает голос коротышка, швыряя в кузов очередной мешок. – Работа, она это. хе-хе. облагораживает фраеров.

– Не трепись, мелкий, – бросает ему Миха. – Застукают, тогда вволю потреплешься – там последнее слово дают.

Невозможный человек этот Миха – всех давит своим непререкаемым авторитетом. Ужасный тип!

Через полчаса все дела были обделаны, и вот машина проказливо мчится по дороге. Мешков в кузове уже нет. Цемент пойдет теперь на строительство не очистных сооружений, а дачи какого-то куркуля. Но Кеше на это наплевать. Рядом с ним на сиденье – Миха и коротыш, он же «мелкий». И лицо-то у него тоже мелкое, словно недорисованное. Такое и с пятого раза не запомнишь.

– Наложил, поди, сосунок? – посмеивается Миха и сует в карман Кешиной куртки несколько пятирублевых бумажек. – Твои хрусты. На выпивон и закусон. Ничо, привыкнешь. Человек – это такая скотина, что ко всему может привыкнуть.

– Не привыкну, мне уже повестка пришла, – хмуро отвечает Кеша.

– Чего?! – испуганно поворачивается к нему хриплый.

– Ка-какая повестка, мальчик? – хлопает глазами «мелкий».

– В армию. На медкомиссию, а потом забреют. Последнюю неделю работаю.

– Фу ты, фраер! – нервно хихикает коротыш. – Зачем же ты загадками выражаешься?

– Эт ты зря – в армию, – успокоенно хрипит Миха. – Ну ничего, мы с тобой завтра.

– В гробу я видал это дело, понятно? – прерывает его Кеша. – Первый и последний раз!

– Чего-о?! – снова тянет Миха. – Да ты у меня во где! – Он сует под нос Кеше согнутый в крючок палец. – Вас, дураков, так и учат. Потрепыхайся теперь у меня, шкура!

– Миха, Миха, не груби мальчику, – вступается коротыш. – Страх у него пройдет, деньги тоже кончатся, еще нужны будут. Подрастающему поколению много хрустов надо.

– Пижон! – не унимается Миха. – И чо мне всегда охота по такой роже бить?

– Я сказал – все! На меня не рассчитывай. Забирай свои хрусты! – Кеша выбрасывает из кармана пятерки. На него нападает отчаянная смелость, и он готов на все.

– Останови машину – в рожу дам! – не на шутку вскипает Миха.

– Останови, говорю! Я тебе еще один фонарь сделаю!

– Бей сейчас! – истерически взвизгивает Кеша, и машина начинает так безбожно вилять, что встречный грузовик испуганно юркает в кусты на обочине. Мелкий хватается за поручень.

– Миха, Миха! – побледнев, говорит он. – Извини за критику, но ты хреновый воспитатель. Это же молодежь, к ней подход нужен, это, как его. хе-хе. наставничество.

– Я ему щас наставлю! – расходился хриплый. – Я ему пику наставлю! Пижон!

– Ну хватит, Миха, хватит, успокой свою очень нервную систему. Фраерок, подбрось-ка нас до столовки, пошамать пора. У рабочего класса обеденный перерыв начинается.

В шумной и не очень опрятной рабочей столовой, когда коротыш украдкой сковыривает железку со второй бутылки, Кеша начинает извиняться перед Михой за свою непростительную горячность и уверять, что ничуть не струсил, когда воровали цемент.

– Не воровали, дура! Брали! – поправляет Миха. – Лишнее брали, понял? Мешки два месяца провалялись в этом сарае и никто о них не вспомнил. Значит, лишние.

– Мальчик, я же сказал тебе: с бесхозяйством боремся. Уловил глубокий смысл?

Кеша, разумеется, уловил. Не лишние он бы ни за что не согласился воровать. пардон, брать. За это будьте спокойны. И вообще на Кешу, если к нему подойти без кулаков и прочих ножей, можно положиться в любом деле. До тюряги у него, конечно, не доходило, но жизнь он знает, не то что некоторые хорошисты.

– Молодец, сосунок! – гогочет Миха, кромсая ложкой котлету. – А то распустил нюни, как последняя лагерная параша.

– Ну вот, Миха, видал? Что я говорил? – вопрошает «мелкий», разливая под столом, как он выразился, «по семь булек». – Мальчику требовалось тактическое внимание и человеческое расположение. Молодой человек – это еще далеко не параша. Ты зубы уже съел, а не понимаешь.

– Чего?! Кто зубы съел? – набычивается Миха. – Щас я тебе, мелкий, дам в рожу, дак ты точно их съешь!

– Миха, да ты чего? – удивляется коротыш. – Это ж я просто красочно выразился, образованно.

– Образованный нашелся. Образовали его на лесоповалах.

Нет, невыносимый он тип, этот Миха. Бульдозер, а не человек.

Через четверть часа, мелко икнув, Кеша заявляет, что ему пора ехать на работу. Миха, у которого почему-то ни в одном глазу, прыскает со смеху:

– Куда ты, дура? Тебе ж бай-бай надо!

– Ты, Миха, дуб, еш-клешь! – нападает на Кешу пьяная отвага. – Меня на стройке женщина ждет, понял?

– Га-га-га. понял! Чеши, сосунок! И это. – перестает веселиться Миха, – чтоб языком не трепал. А то видишь эту кувалду? – И подносит к Кешиномой физиономии ядреный крутой кулак.

– Ты, Миха, дуб, – без прежней уверенности повторяет Кеша.

Он отстраняет от себя «кувалду» и, разгребая алюминиевые стулья, продвигается к выходу.

Стоит ли описывать, как Кеша ведет машину? Его счастье, что столовая расположена на объекте, не то в судьбе нашего героя мог бы произойти крутой вираж.

Самосвал с раствором останавливается возле строящегося цеха. Высунувшись из кабины, Кеша выискивает глазами свою «женщину». Это Галка, с которой он когда-то учился. Галке не повезло – не поступила после школы в университет. Пошла работать на стройку. Галку хвалят, недавно даже на Доску Почета попала.

Увидев девушку возле бригадной будки, Кеша требовательно сигналит и орет во все горло:

– Галка, прэфэт! Ты чего прошлый раз со скачек смылась?

Галке, понятно, неловко от такого к ней обращения, она всем видом показывает, что Кешиной женщиной не является.

– Эй, а сегодня пойдешь на скачки?

Впрочем, Кеша вспоминает о фонаре под глазом и решает, что появляться с ним на танцах крайне нежелательно. Он скрывается в кабине и задним ходом подъезжает к растворному ящику. Ящик трещит под колесами, и солидная часть раствора валится из кузова мимо. Женщины-штукатуры, не в пример Галке, реагируют на это живо:

– Повылазило, что ли?

– Кто таких молокососов на машины сажает?

– Бери теперь лопату в зубы и подбирай!

Галка чиркает по Кеше презрительным взглядом и скрывается в будке. Парню начинает казаться, что она никогда не станет его женщиной. Сраженный этой жестокой мыслью, Кеша так резко трогает с места, что машина с разгона врезается в штабель железобетонных свай.

– Да вы что, Макарыч! – искренне обижается Кеша.

Пожилой, еще не очень полный завгар зачем-то ощупывает помятое крыло Кешиного самосвала, сплющенную фару и горестно вздыхает. Кеша старательно откручивает болты – надо выправить крыло, сменить фару.

– Повестку, говоришь, получил? – задумчиво спрашивает завгар.

– Ага, – с готовностью отзывается Кеша. – Медкомиссию пройду и – прэфэт, девочки!

– Слушай, Киселев, а ты не можешь сделать нам этот. прэфэт сегодня, а? Увольняйся сегодня, очень прошу. Мне ох как спокойнее спать будет!

– Я устрою. Неохота, ей богу, проводы тебе портить. Может, в армии тебе мозги вправят.

– А права отдадите?

– После расчета верну.

– Не-ет, товарищ начальник, так не попрет, – хитро щурится Кеша. – Я и сам могу их за четвертную загнать. Четвертную точно дадут.

Завгар даже теряется от такого подозрения, его лицо и шея начинают багроветь. Он медленно вынимает из внутреннего кармана пиджака Кешины водительские права и швыряет их на капот машины.

– Поросенком растешь, Киселев! – гневно и в то же время с обидой говорит он. – Смотри, большой свиньей станешь, тогда с тобой по-другому будут разговаривать. Зайдешь за обходной.

Однако номер с предварительным увольнением у завгара не проходит, потому что в это дело вмешивается профком автобазы. Кто-то вспоминает, что именно он, Макарыч, назначен Кешиным наставником, и тогда вовсе поднимается буча. Завгар сподобляется выговора по административной линии. Из Кешиной получки аккуратно изымают за помятое крыло и на остатние дни переводят слесарем. Права же каким-то чудом застряли в его кармане – видать, пожалели парня.

– Галка, погоди! – Кеша с гитарой на плече догоняет девушку в сквере. – Я тебе ору, а ты.

– А мне не нужно орать, – остановившись, сухо отвечает Галка. – Опять меня караулишь? Ну, чего тебе?

– Ты как не родная, – растерянно бормочет Кеша. – Разговор есть. Серьезный. Давай сядем.

Кеша – и вдруг серьезный разговор. Это подкупает. Подумав секунду-другую, Галка опускается на скамейку. Кеша садится рядом. Мысли у него вразброд, и собрать их нет никакой возможности. Чтобы оттянуть время, он начинает настраивать гитару, вульгарно улыбающуюся портретами безымянных красавиц. Может, настроив гитару, он и мысли настроит?

– Я слушаю, – торопит Галка.

– А я еще ничего не говорю, – мелко острит Кеша.

– Погоди, Галка! Ну, не уходи!

Галка всем видом показывает, что только проклятая мягкотелость удерживает ее на этой скамейке. Однако не начнет ли сейчас Кеша признаваться ей в любви? Вон и на лице появляется совершенно несвойственная ему серьезность. Даже синяк под глазом приобретает какой-то торжественный оттенок.

– Хочешь, – выдавливает наконец Кеша, – я тебе спою?

Галка презрительно хмыкает, но ей все же становится весело. Может, он собирается сказать ей кое о чем словами песни? Недурственная форма признания, совсем как в эпоху рыцарства и серенад.

– Спой, светик, не стыдись.

Кеша откашливается. Торжественный момент. Бренчит гитара.

Галка оскорблена в лучших чувствах, она даже слов для возмущения не находит.

– Не дуйся, Галка, дальше там нормальные слова, про это. про жирные питания.

– И про соседей Гулливеров. Ну, смешно.

– Клоун ты! Говори, чего тебе от меня надо?

Господи, почему она все еще на этой скамейке? Что может быть интересного в этом клоуне?

– Понимаешь, – говорит Кеша, – у меня последние веселые деньки. Забрили.

– Поздравляю. Может, на пользу пойдет.

Нет, не клеится разговор. Надо ее как-то расшевелить, развеселить.

– А отец знаешь как выразился? Ущербному, говорит, армия, что безногому коньки. Это про меня-то, родную кровиночку.

Нет, не помогает, сидит, как сфинкс египетский.

Кеша выщипывает из струн какое-то неразборчивое коленце, опасливо косится на Галку и пришлепывает их ладонью.

– А ты мне это. будешь писать мелким почерком?

Девушка отрицательно качает головой.

Галка меряет Кешу до обидного презрительным взглядом:

– Как с какой! Всем пишут, а я что, рыжий?

– Так ведь и я не рыжая.

Галка смотрит на часы. Интересного, как видно, ничего не предвидится.

– Ладно, Кеша, счастливо отслужить. Извини, я спешу.

Кеша хмуро смотрит ей вслед. Возмутительная бессердечность! Он начинает подозревать, что не так уж хорошо разбирается в женской психологии. Все же женщины чересчур переполнены тайнами. Прямо нафаршированы ими.

Поскучав минут пять, он кладет гитару на плечо, как лопату, и бредет из сквера. Зря караулил. Хорошо хоть Галкина фотография у него есть, можно будет в армии изредка любоваться.

Игнорировать парикмахерские Кеша стал с раннего детства. Должно быть, это у него врожденное. Поэтому тропики на его голове буйствуют вовсю. Но в этот раз не больно отвертишься – приказ военкома. И вот тощий пожилой парикмахер, величавый, как потомственный дипломат, стрижет нашего героя под совершенно не модный «нуль». Он снисходительно и, как может показаться, с тенью брезгливости водит машинкой по Кешиной макушке. Время от времени дипломат многозначительно покашливает, словно собирается держать речь. А речь его начиналась бы, пожалуй, так: «Дамы и господа! Перед вами одна из разновидностей головы круглого идиота. » Но старик молчит.

Кеша млеет оттого, что его стрижет такая представительная личность. Даже когда дипломат нещадно выдирает пучки волос, Кеша не перестает уважать его. Одно неприятно: машинка все больше напоминает холодную, липкую лягушку. Ползая по голове, она каким-то непостижимым образом отупляет Кешины мозги. Не потому ли он вспоминает вдруг глупый, к тому же античный анекдот про сумасшедших, которым не нравилось, что их время от времени стригли? Они поднатужились и придумали, как сломать парикмахеру машинку.

При всем уважении к величавому старику Кеша не в силах удержаться от вопроса: если, дескать, в голову вбить гвоздь, машинка сломается или нет?

Дипломат перестает стрекотать машинкой и, видимо, усиленно работает головой. Наконец он неопределенно хмыкает и снова пускает на Кешину лысину лягушку.

– Это смотря какая голова, – помолчав, глубокомысленно говорит он. – В другую, так и железнодорожный костыль не жалко всадить.

Дипломату нравится это заключение. Он не без удовольствия повторяет его слово в слово и величаво поворачивается к соседнему креслу:

– А, Фотий Фатьяныч?

– Эт ты точно, Никодим Никитич, – часто кивает маленький вихрастый старичок, направляя бритву на засаленном ремне. Старичок, по всему видать, рад, что полусонное молчание, наконец, прервано, и пускается в рассуждения:

– Возьми моего Генку. Не просыхает, оглоед! Пришел вчера назюзюканный и орет: мне ваш муравейник в печенках сидит, сколько вас тут на квадратный метр? Пора, грит, вас помаленьку изводить хлорофосом! Нет, ты понял, Никодим Никитич? Хлорофосом, подлец! В армию негодяя не взяли, ума-разума не дали, так ему не то что костыль, железный лом не поможет!

Разглагольствуя, вихрастый старичок с прищуром поглядывает на Кешу. Дескать, что ты шалопай, как мой оглоед Генка, видно всем. А вот прибавит ли тебе армия ума-разума?

Следующий поворот, и – вот он, военный городок авиаторов! Здравия желаем на два года, товарищ гарнизон! Что ты, скажи на милость, таишь в себе для Кеши Киселева? В самом ли деле прибавишь ему ума-разума? А сам Кеша – что он тебе несет в своей стриженой голове?

Городок окружает тайга. Она подступает к казармам, всевозможным постройкам и офицерским домам. Некоторые домики вообще заплутали в лесной чащобе. А на территории сосны растут реденько, будто случайные прохожие. Стоят они вовсе не строгими шеренгами, как подобало бы им стоять здесь, в расположении воинской части.

Куда ни глянь, тайга, тайга. Над ней легким абрисом обозначены сопки, еще дальше еле угадываются настоящие горы. Ближе к городку гигантскими серебристыми кубами высятся ангары. Должно быть, там и начинается аэродром.

Как только колонна новобранцев оставляет за собой ворота гарнизона, за деревьями начинается сотрясающий небо рёв – заработала турбина реактивного самолета. Значит, летчикам сообщили. Словно бы они специально выжидали, когда новички подойдут поближе, чтобы поразить их фантастическим басом своих машин. Новобранцы поражены. Они начинают чаще наступать друг другу на пятки, потому что смотрят не под ноги, а туда, в сторону ангаров. Через несколько минут серебристая стрела вонзается в звонкую, как колокол, синь. Надо думать, начинаются образцово-показательные полеты. Сделав огромный круг и пролетая над гарнизоном, самолет вдруг грохает на всю округу пушечным выстрелом. Колонна разевает рты и даже приостанавливается.

– Братцы, взорвался, что ли? – ахает кто-то.

– Да нет, это он из пушки. Верно, товарищ сержант?

Сержант Шевцов снисходительно ухмыляется и, помедлив для важности, отвечает этой зеленой молодежи таким тоном, словно истребители со своим воем и буханьем давно сидят у него в печенках:

– Звуковой барьер преодолел. Подтянись! Равнение в рядах!

Новобранцы уважительно поглядывают на удаляющуюся точку в небе и продолжают безбожно наступать друг другу на пятки. Колонна то растягивается, как жевательная резинка, то горбатится, словно не люди, а гигантская гусеница ползет по гарнизонной дороге.

А вон и первые обитатели военного городка.

На обочине стоит грузовик с цистерной вместо кузова. Это топливозаправщик. Заправляет он, понятно, самолеты. Из-под машины торчат четыре пыльных солдатских сапога. Сапоги беспрестанно дергаются, скребут каблуками землю, и это означает, что их хозяева заняты ремонтом вверенной им боевой техники. Слышен беспорядочный перестук гаечных ключей, натужное кряхтение и рубленые, но удивительно ёмкие фразы в адрес ходовой части и ее изобретателей.

Одна пара беспокойных сапог вовсе исчезает под брюхом машины, а вместо нее показывается перепачканная, недовольная физиономия солдата. Пилотка на нем надета на манер кутузовской треуголки. Солдат вытирает рукавом пот со лба и тут замечает колонну новобранцев. Лицо его моментально оживает:

– Витька, пляши – замена чешет!

Вторая пара сапог мигом скрывается под машиной, уступая место еще одной голове. Плясать Витька не в состоянии, лежа на животе, поэтому он ограничивается тем, что играет на губах туш.

– Моя замена, – удовлетворенно говорит он и напевает: – Я так давно не видел маму.

Лежа под машиной, солдаты с интересом разглядывают пестрое пополнение. Витька толкает плечом своего напарника:

– Глянь, петух какой шлепает!

Петух – не кто иной, как Кеша, который в самом хвосте колонны метет дорогу остатками роскошной бахромы. Кеша решает, что в гарнизон следует являться эффектно или, на худой конец, с независимым видом. Ничего стоящего не выдумав, он вставляет в зубы сигарету.

– Эй, земляк, панталоны не жмут?

Это они так неуважительно о моднейших Кешиных «дудочках». Но Кешу не проймешь такими дешевыми подковырками. Он прикуривает на ходу и только после этого отзывается с хорошо усвоенной небрежностью:

– Прэфэт, девочки! Что, коломбина больше не чихает?

В этот момент он наступает на чьи-то пятки, спотыкается и цедит сквозь зубы:

– Ты, пентюх! Разжалую в рядовые!

– Ну и замена у тебя, Витек! – ухмыляется напарник. – С такой заменой ты еще на год останешься.

– Да нет, это, наверно, один такой затесался, приблудный, – не унывает Виток. – Попадет в роту, там его быстро перелицуют, будет как новенький пиджачок.

Сержант останавливается, пропускает мимо себя строй и шагает рядом с Кешей.

– Киселев, мы же с вами договаривались: в строю не курят.

Шевцов говорит спокойно, и такое спокойствие кажется Кеше чем-то вроде снисходительности большого начальства. Это оскорбляет Кешу, и он старается не обращать на сержанта никакого внимания. Вышагивает себе, пуская струйки дыма через плечо.

О, это уже похоже на тон!

– После присяги брошу, товарищ начальник, – как можно развязнее отвечает Кеша. Пусть, мол, всякие тут ефрейторы не воображают себя генералами.

– Выбросьте, вам говорят! – кипятится Шевцов.

Вот это совсем другой разговор. Помедлив для приличия, Кеша выплевывает сигарету.

– Пожалуйста, товарищ начальник, – примирительно говорит он. – Стоит ли рвать нервную систему?

Мимо колонны проплывают пыльные заросли бурьяна. В некоторых местах они смяты, будто резвились лошади. Кеше, наверно, тоже придется резвиться здесь по-пластунски.

Повторив последний изгиб дороги, колонна выходит на гарнизонную улицу и направляется к одноэтажной казарме автороты. Возле нее разбит небольшой спортивный городок. Рядом – просторный плац. Сколько же сапог долбили этот бетон?

Много. И Кешины сапоги будут на этом плацу, эт уж точно.

Дневальный оживляется, когда с улицы доносится голос сержанта Шевцова:

– В казарму по одному заходи!

Никак стриженые прибыли! Вот первый переступает порог и сразу робеет, за ним второй. Какие же они сирые да куцые! Неужели и он, дневальный, был таким же год назад? Да не может этого быть!

– Здрасьте, – слышатся нестроевые голоса.

У дневального рот до ушей. Он вытягивается во фрунт, лихо берет под козырек и орет громовым голосом:

– Здравия желаю, товарищи генералы!

Застенчиво улыбаясь, «генералы» нерешительно топчутся у порога, а задние на них напирают. Затем новобранцы скучиваются у противоположной стены и почтительно разглядывают веселого дневального, ряды штампованных постелей, пирамиды с оружием. Казарменный воздух, и тот они вдыхают почтительно. Подумать только: настоящая армия с настоящим оружием и настоящим дневальным, на ремне у которого висит вовсе не игрушечный кинжал! Неужели их сегодня же обрядят в военное обмундирование, и они перестанут быть просто Генками, Кольками, Васьками, а все поголовно будут солдатами Советской Армии? Неужели это случится уже сегодня?

За порогом остаются сержант и Кеша.

– Заходи, – кивает Шевцов на дверь.

– Только после вас, – галантно кланяется тот.

– Шагай, земляк, не выкаблучивайся!

Оказавшись дома, в родной своей казарме, Шевцов чувствует право перейти на «ты» с этим фруктом. Конечно, так не по уставу, но «вы» рядом с приблатненными словечками Киселева выглядит нелепо.

– Не задерживай, тебе говорят! – строго повторяет Шевцов, предвидя очередной Кешин финт.

– Что вы, товарищ начальник, как можно! Прошу!

Мрачно и многозначительно посмотрев на Кешу, сержант первым переступает порог. Можно не спешить с воспитательными мерами, впереди есть время. Пусть только наденет мундир.

Ухмыляющийся Кеша с видом победителя следует за Шевцовым. Дескать, так вас учить надо, солдафонов.

– Привет командированному! – здоровается с Шевцовым дневальный. – Ты никак лондонского денди привез! – И Кеше: – Парень, где тебя такого изловили?

Не обращая внимания на дневального. Кеша с независимым видом становится ближе к пирамидам. Оружие его привлекает.

– Ротный в канцелярии? – спрашивает Шевцов дневального.

– Из штаба звонил, сейчас будет.

Кеша тем временем подвигается вплотную к пирамиде, потом и вовсе облокачивается на нее. Ему льстит так запросто относиться к настоящему боевому оружию.

– Эй, как тебя? – окликает его дневальный.

– Не эй, а светлейший князь Кэша Киселев, прошу запомнить, – отвечает Кеша и в знак знакомства приподнимает над стриженой головой бархатный блин.

– Давай, светлейший князь, шуруй от оружия! Туда, – кивает дневальный в сторону новобранцев.

Кеша не торопится. Прищурив глаз, он заглядывает в дуло автомата.

– Ба-ах! – орет он и, захохотав, отходит к парням.

– Больной, что ли? – пожимает плечами дневальный. – Первый кандидат на рябчик.

– Что это за рябчик, девочка? – небрежно спрашивает Кеша.

– Гектаров пять полов вымоешь да нужник почистишь, тогда узнаешь, что такое рябчик, – поясняет дневальный.

– В две шеренги становись! – подает командирский голос сержант.

– Нужник мы с сержантом будем чистить. Правда, товарищ начальник? Он у меня на подхвате будет.

Нет, это уж слишком. Воспитательные меры никак нельзя откладывать, иначе этот «денди» может далеко зайти. Тем более что сержант Шевцов понимает этот выпад не просто как подрыв своего личного авторитета, но и авторитета автороты, всей армии, если хотите! Со всякими наглецами надо поступать вот так.

Шевцов решительно подходит к Кеше, берет его за лацкан канареечного цвета куртки и негромко, но очень выразительно говорит:

– Слушай, светлейший князь Кэша Киселев! Тут армия, а не балаган, с тобой тут.

– Руки, сударь! – Кеша вырывает лацкан из цепких сержантских пальцев.

Решительная минута! Если сейчас этого ефрейтора не отбрить как следует, он потом сядет на голову. И будет сидеть целых два года.

– И не дыши на меня брагой, мужик! – продолжает Кеша еще более решительно. – Видали таких!

– Ну, парень, не завидую я тебе.

Сержант не находит слов, негодование достигает предела. Что с ним сделать, что? Арестовать? Так он еще присягу не принял, и прав таких у сержанта нет. Может, дать ему в челюсть? Тогда сержанта самого арестуют. Да и непедагогично это – в челюсть. Оказывается, арсенал педагогических мер до обидного беден.

– Рота, смирно! – командует вдруг дневальный и, щелкнув каблуками, отдает честь входящему в казарму командиру роты капитану Максимову.

Навстречу ротному, чеканя шаг, идет сержант. Кеша благоразумно встает в строй новобранцев, однако петушиный вид остается при нем.

– Товарищ капитан, призывники прибыли в ваше распоряжение!

– Здравствуйте, товарищи призывники!

И пошел разнобой:

– Плохо здороваетесь, не по-военному! Ведь вас учили на призывных пунктах. Еще раз: здравствуйте, товарищи призывники!

– Здра жла тващ кптан! – звучит негромко, но дружно.

– Это другое дело, – улыбается капитан, и улыбка сразу выдает в нем добряка. – Поздравляю вас с началом воинской службы!

– Служим Советскому Союзу!

– А вы почему молчите? – спрашивает капитан Кешу.

– Попал вот такой к нам, – бормочет недовольный сержант. – Не то блатной, не то клоун.

Вот оно – преимущество всякого, даже микроскопического начальника: он тебя поливает, как хочет, а ты стой и молчи, как в рот воды набрал. О том, что сейчас разумнее вести себя смирно, Кеше подсказывает даже не благоразумие, а скорее инстинкт самосохранения. Он понимает, что этот добряк капитан и не подумает хватать его за лацкан, но от этого ему, Кеше, легче не станет. Капитан будет действовать хладнокровно и до обидного точно – в этом Кеша не сомневается.

– Да, нарядились вы странновато, – замечает капитан, разглядывая Кешу. – Ну, клоун – это, конечно, слишком, однако выглядите вы экзотично для нашей скромной казарменной обстановки.

Кеше неловко под спокойным, внимательным взглядом ротного. Хотел ведь еще дома, в Вычедоле, оборвать со штанин бахрому, так нет же, решил блеснуть! Шмыгнув носом, Кеша поправляет блин и исподлобья поглядывает на капитана.

– Это, товарищ капитан, светлейший князь Кэша Журавлев, – не выдерживает дневальный. – Представлялся нам тут.

– Киселев, балда! – поправляет Кеша и с беспокойством смотрит на капитана: вот сейчас он ему за «балду».

– Неужто и впрямь светлейший князь? – изумляется ротный, и на губах его – ироническая улыбка. Сам, наверно, еле удерживается от пары увесистых шуточек. – Ну, это не самое страшное. Психиатров в роте, правда, нет, но это само пройдет, уверяю вас. Только вот ругаться здесь нельзя. Запомните это сразу, а то у нас не любят повторять.

Это «не любят» произносится по-особому. У Кеши тут же возникают нехорошие ассоциации – не посевные площади казарменных полов, гауптвахта и даже «хорошее» место, на которое намекал дневальный.

Капитан сгоняет с губ ироническую улыбку и окидывает призывников цепким взглядом, который словно бы говорит: «Нуте-с, кто же вы такие и на что годны? Посмотрим, посмотрим. »

– Знакомиться мы будем немного позже. А сейчас коротко скажу, что вам предстоит делать в ближайшее время.

Предстоит, оказывается, всего ничего: пройти курс молодого бойца – «карантин» на солдатском лексиконе. В этом «карантине» новобранцы будут переоценивать некоторые ценности. Они, например, поймут, что лишняя минута отдыха – высшее на земле благо. Что работа, как ни странно, лодырей любит, потому что к ним, к лодырям, наряды вне очереди липнут, как жвачка к штанам ротозея. Предстоит еще впитать в себя цикл лекций об армии, уставах, обязанностях, которых уйма, а также о правах, которых негусто. В общем, предстоит сущий пустяк: вытравить из себя гражданскую прохладцу, придать мышцам свойства металла, изучить, как свои пять пальцев, технику, усвоить прочие премудрости солдатской жизни. Короче, предстоит стать военным человеком – уж чего проще!

– Командиром вашего взвода на курсе молодого бойца будет сержант Шевцов, – продолжает ротный.

При упоминании о сержанте Кеша кривится. Он встречается взглядом с Шевцовым, который стоит рядом с капитаном. Тот, чуть заметно ухмыльнувшись, разводит руками: ничего, мол, не поделаешь, земляк, твоим воспитанием придется заниматься лично мне. Прискорбно, но факт.

– Это дисциплинированный, знающий свое дело младший командир, – нахваливает ротный. – Он многому вас научит.

Кеша понимающе кивает: дескать, этот научит свободу любить, знаем его.

– Ротным командиром у вас буду я.

Ну, это еще куда ни шло.

– А сейчас, товарищи курсанты, вас ждет баня и военное обмундирование. Шевцов, ведите взвод.

– Есть! – Сержант делает шаг вперед. – Нале-во! Слева по одному шагом марш! Строиться у казармы!

– Князь, уловил? – окликает Кешу дневальный. – Баня тебя ждет!

– Не пугайте, Марфутин, – улыбается капитан. – Мы с рядовым князем Киселевым еще послужим верой и правдой.

Новобранец Калинкин понимает, видать, толк в бане. Шагая рядом с Кешей, он время от времени потирает руки в предвкушении удовольствия.

– Парни, – говорит он, – хотите стихотворение про баню? Сам придумал!

– Разговоры в строю! – строжится сержант.

Кеша косится на Калинкина и тихонько спрашивает:

– Ты медкомиссию проходил?

– Да так. Думал, графоманов не берут.

– У самого уши прозрачные, – беззлобно отвечает парень.

Ну и слух у этого сержанта! Далеко пойдет с такими локаторами.

В раздевалке стриженые сдирают с себя гражданские одежды, словно соревнуются, у кого больше отлетит пуговиц. А чего жалеть, если сейчас им выдадут настоящее военное обмундирование? С погонами! С ремнями, на которых жарко сияют увесистые медные бляхи! Правда, сержант сказал, что желающие могут отослать одежду домой, но кто ж этим станет заниматься? Чай не бедные!

– Эй, парень, ты что про баню сочинил? Валяй!

– Поэма или роман в стихах?

– Слушай, ты чего лапшу на уши вешаешь? Откуда в предбаннике телевизор?

– Кончай придираться к парню. Свободный полет мысли!

– Все правильно – поэма о повышении благосостояния народа.

Брызжут в разные стороны пуговицы – белые, черные, желтые, синие. Колышутся и мелькают загорелые ребячьи тела, стриженые головы. Трещат и порхают крыльями презренные гражданские рубахи, куртки, пиджаки, брюки. Все это слетается в огромную кучу под названием «макулатура».

– Э-э! А где ж обмундирование?

– Правда, где? Я голым королем служить не собираюсь.

– Спокойно, старшина сейчас привезет, – поясняет Шевцов. – Марш мыться!

– Парни, куда нас завели? – кричит кто-то, как резаный.

– Как куда? Вроде, в баню.

– Иди глянь – морозильник! Трубы ледяные!

– Шутишь или смеешься?

– Иди, иди, засмеешься!

Бесштанная масса плотно залепляет двери в банное помещение и разочарованно гудит. От бетонного пола веет холодом, как в пасмурное утро после ночного дождя.

– Вот тебе и телевизор.

– Эй, поэт, сочиняй новое стихотворение!

– Без паники! – снова раздается голос, которым бог награждает артистов, большое начальство и некоторых сержантов. – Сейчас включат горячую воду. Заходи! И поживее, через час дивизион придет мыться.

Ничего не поделаешь, приходится соглашаться на роль свежемороженого новобранца. Перешагнув порог, голый мóлодец нервно вздрагивает, покрывается гусиной кожей и шлепает крутить краны.

– Эй, поэт! – кричит Кеша, стуча кулаком по крану. – Сочини к своим стихам музыку, петь охота!

Как музыка, слышатся всплески воды. Музыка тут же тонет в грохоте жестяных шаек. Разыскав где-то в углу свободный тазик. Кеша пробивается к захлебывающемуся от радости крану.

– Девочки, где тут моя первая очередь?

– На губе твоя первая очередь!

Под сводами начинает клубиться пар. С каждой минутой он становится все гуще, пока не превращается в молоко. Квадраты окон теряют четкие очертания, по углам почти не видны загорелые тела новобранцев.

У Кеши дел по горло: он собирает с бетонных лавок ничейные мочалки. Судя по коварной улыбке, он далек от мысли поработать за банщика. Заняв удобную позицию поближе к дверям. Кеша быстро, одну за другой швыряет мочалки в молоко.

– Эй, кто там по шее захотел? – кричат из белой мглы.

– А, это их светлость шутить изволят! Ну, погоди!

Кеша быстро выплескивает на себя воду из тазика и закрывается им, как щитом. Очень вовремя: в ту же секунду несколько взмыленных мочалок с треском шмякаются о жестяное дно. Князь осторожно выглядывает из-за укрытия и тут же получает в лоб запоздалой мочалкой. В этот же момент он наступает на омылок и падает, словно сраженный пулей. А падая, получает пониже спины еще одной мочалкой.

– Дети, без баловства! – слышится сквозь ребячий хохот чей-то строгий голос. Этот слегка надтреснутый голос никак не может принадлежать сержантскому сословию. Но стриженые разыгрались, им теперь все нипочем.

– Эй, папа, покажись!

– Папочка, как ты меня нашел? – подхватывает Кеша. – Иди, родной, поцелуемся?

– Без баловства мойтесь! – повторяет таинственная фигура, и дверь закрывается.

Сидя на табуретках в хозяйственной комнате, парни пришивают петлицы к новеньким гимнастеркам и шинелям, вставляют звездочки в пилотки и шапки. Никто не желает показать себя неумехой в этом серьезном деле. А потому советчиком и наставником оказывается едва ли не каждый, словно ребята с пеленок ничего не носили, кроме мундиров.

– Слушай, дорогой, ты, вроде, не то делаешь.

– Подворотничок должен выглядывать на два миллиметра.

– Много ты понимаешь! На спичку!

– Князь, ты случайно не к рукаву петлицу пришил?

– Иди, иди, дураки за углом стоят. Сам к штанине не пришей.

Кеша никогда не питал любви к портняжному ремеслу, и теперь тычет иголкой то в петлицу, то в палец. Через открытую дверь он время от времени оглядывает спальное помещение. Да, это не будуар. Это даже не спальня, а именно спальное помещение.

Сильно уколовшись, Князь беззвучно шевелит губами. Он мог бы высказаться в адрес вертлявой иголки и вслух, но в этот момент в комнату бытового обслуживания входит старшина. Шевцов вскакивает и командует хорошо поставленным голосом:

– Вольно. Делайте свое дело, – отвечает старшина.

Усевшись на пододвинутый сержантом табурет, старшина с добродушной улыбкой рассматривает новобранцев. А те исподтишка изучают старшину. Он коренаст и сед. Правую щеку пересекает этакий романтичный, довольно приметный шрам. Парни сразу смекают о его происхождении: на груди старшины солидный набор орденских планок. Движения этого человека неторопливы и степенны, как у людей, которых уже ничем не удивишь, поскольку они все виды видывали. Словом, старшина располагает к себе, хотя за добродушной улыбкой угадывается твердый характер.

– Значит так, дети, – прихлопывает по своей коленке старшина. – Для начала познакомимся.

При слове «дети» новобранцы удивленно поднимают головы. Вот, оказывается, кто маячил в дверях бани! Теперь ясно, кто их папа. Кеша, так тот прямо повеселел, и непонятно, что больше удерживает его от зубоскальства – представительный вид старшины или опасение схлопотать. Но напрягшийся язык настойчиво требует разрядки. Чтобы облегчить его, Кеша шепчет Калинкину:

– Папа есть, теперь бы маму сюда, и все в ажуре.

– Сразу я вас, конечно, не запомню пофамильно, – продолжает меж тем старшина. – А меня вам легче запомнить. Звать меня Иван Архипович Тур.

У Князя аж глаза разгораются. Он подмигивает поэту Калинкину и успокаивающим тоном говорит:

– Ничего, товарищ старшина, мы тоже бараны.

В первый момент ни старшина Тур, ни парни не могут сообразить, что такое выкинул Кеша. Затем на скулах старшины вздуваются желваки, а хозкомната взрывается смехом. Хохот положительно влияет на старшину – он смягчается. А Кеше и похохотать хочется от души, и в то же время он чувствует, что лучше сделать вид, будто сам не понимаешь толком, что сморозил.

Старшина качает головой: вот, мол, отмочил, шкет!

– Наша с вами задача в том и состоит, – говорит Тур, – чтобы из стада баранов сделать организованное войско.

– Мировой мужик! – шепчет Кеша Калинкину. – Не обиделся.

– Погоди, он тебе еще покажет, чем баран от тура отличается, – обещает тот.

– А начнем мы это превращение с самого малого, – развивает мысль старшина. – С малого, но не с мелочи, прошу это для себя зарубить. Потому как мелочей в нашем солдатском деле вообще нет. Начнем мы, дети, с портянок.

Все верно, армейская традиция не нарушена. Ну что это, скажите на милость, за старшина, который, увидев стриженую голову новобранца, не стал бы его учить с отеческой заботой мотать портянки? И учить он должен этому делу тоже традиционно.

– Как ваша фамилия? – спрашивает старшина Кешу.

– Киселев, – неуверенно отвечает Князь, у которого мелькает мысль, что «хорошее» место ему придется чистить без сержанта.

– Разуйтесь-ка, курсант Киселев.

Кеша пытается стащить левый сапог. Портянка надежно заклинила ногу. Наконец это ему удается.

– Вот те нате! – разочарованно тянет старшина. – Это что ж у вас такое на ноге?

– На ноге? Вроде, портянка.

– Вот именно – вроде. Солдат, который не умеет наматывать портянку, это даже и не солдат, а этот.

– Баран! – подсказывает кто-то.

– Жертва дороги, – поправляет старшина, строго взглянув на выскочку. – В армии, доложу вам, старших по званию не перебивают. Это, дети, тоже прошу запомнить, а то скажете, что не предупреждал.

Тур делает эффектную паузу: сами, дескать, докумекайте, не такие уж вы и дети.

– Смотрите сюда внимательно. Вот как надо наматывать.

Старшина берет из Кешиных рук портянку и ловко оборачивает его ногу. Получается так аккуратно, словно это не портянка, а цельный носок. Кеше немного неловко, что его ногу пеленает такой уважаемый человек, как седой старшина с орденскими планками на груди. И все же Князь с некоторой гордостью поглядывает на парней. Что и говорить, не каждый день тебя обувают старшины.

– Ну-ка, курсант Киселев, суйте ногу в сапог. Удобно? То-то и оно-то. А теперь всем снять сапоги.

Старшина и со своей ноги снимает сапог, разматывает портянку и снова медленно накручивает ее.

– Сначала на носок. Запас, запас оставляем! Вот так. Потом оборачиваем один раз, на пятку. Вот так. Дорога, она, дети, шуток не любит. Особенно, если по ней бежать. На пятку, на пятку, Киселев! А остаток – на голень. Вот так. А бегать, доложу вам, придется много.

Это «карантин» выбежал на утреннюю разминку. Кеша бежит на своем обычном месте – в хвосте колонны. По тяжелому дыханию и по зигзагам можно догадаться, что разминка для него – не самое приятное занятие. Время от времени Князь смахивает рукавом пот со лба и все больше отстает от колонны.

– Подтянись! – кричит неумолимый сержант Шевцов.

Какое там подтянись! Кеше до жути хочется сесть прямо на дорогу. А еще лучше лечь. От одной мысли об этом блаженстве ноги слабеют все больше и теряют всякую связь с головой. Они сами собой норовят свернуть на обочину. Ах, какая там растет мурава! Персидский ковер, а не мурава!

– Киселев, не отставать!

Персидский ковер уплывает назад. В Кешином загнанном сердце зреет полновесный плод ненависти к борзому сержанту, и на созревание этого плода уходят, кажется, последние соки. Ноги превращаются в деревянные ходули, которые уже не имеют ни малейшего отношения к телу. Ходули переступают сами собой.

«Иди ты куда подальше! – раздраженно думает Князь. – Чешет, как заводной, и рад. Кому это нужно, чтобы человек вот так изводился? Подохнуть можно, еш-клешь!»

За спиной всего только третий километр, а Кеша уверен, что отмахал все тридцать. Ему начинает казаться, что все человечество поделено на солдафонов и таких, как он, мучеников. И Тур, наверно, не лучше, только прикидывается добреньким. И ротный.

«Мы с рядовым князем Киселевым еще послужим. Капитанам можно служить: посиживай себе в канцелярии да отдавай всякие приказы. А ты помирай тут по пять раз на день. Ну и жизнь пошла, еш-клешь!»

– Не отставать! Киселев, подтянись!

Итак, служба началась. Одно событие сменяет другое с поразительной быстротой. Настоящий калейдоскоп: марш-бросок, строевая, устав, спортгородок, политзанятия и тому подобное. А между ними – столовая, куда нужно шагать непременно с песней. Словно не в столовую идешь, а на парад.

Где-то за лесом ревут турбины истребителей, небо полосуют серебряные стрелы. Там действительно работа! А тут что?

Вот и сейчас сержант Шевцов привел свой взвод на плац. Гоняет курсантов туда-сюда и воображает, что занимается важным государственным делом.

– Р-раз, два, три-и! Р-раз, два, три-и! Нале.

Сержант делает паузу. Сапоги четче режут по выщербленному бетону.

–. во! – раздается, как выстрел.

Строй резко, дружно поворачивается под прямым углом. Но Кеша мешкает, сбивается и начинает путаться под ногами.

– Взвод, стой! – командует сержант. – Курсант Киселев, налево! Прямо шагом марш!

Хмурый Кеша шагает один.

– Р-раз, два, три-и! Выше ногу! Тяни носок! Р-раз, два, три-и! Еще выше! Нале-во! Р-раз, два, три-и.

Думайте, как хотите, но сержант на него взъелся. Почему он поэта Калинкина не гоняет или еще кого-нибудь? Сначала погоняет всласть, потом найдет, к чему придраться, и наряд влепит. Ну, а там и до гауптвахты рукой подать.

От этой неприятной догадки и оттого, что приходится все же подчиняться сержанту, у Кеши окончательно портится настроение. Строевой шаг ему и так не дается, а тут он начинает шлепать сапогами, как утка по грязи.

– Р-раз, два, три-и! Кру-гом! Стой, стой! – Сержант раздосадовано хлопает себя по бокам. – Ну сколько можно объяснять? Правой ногой нужно всего полшага делать, половину! И сразу поворачиваться на сто восемьдесят градусов. Что за человек?

«Голову бы тебе так, – думает озлобленный Кеша, – на сто восемьдесят градусов».

Лицо Князя выражает такую тоску, что посмотришь на него и сам затоскуешь. На пределе наш «светлейший». А Шевцов словно не видит этого. И взвод стоит, лыбится.

– Повторим! Прямо шагом марш! Р-раз, два, три-и! Кру. Выше ногу. гом!

Кеша делает правой ногой эту проклятую половину шага, придает телу вращательное движение и едва не падает, вызывая нездоровый смешок в строю.

– Еще раз повторим! – не унимается сержант. – Прямо. Курсант Киселев, вы куда? Приказываю: вернитесь! Киселев, я приказываю!

– После присяги будешь приказывать, еш-клешь! – огрызается Кеша, направляясь к скамейке на краю плаца.

Шевцов в растерянности. Такого еще не бывало, чтобы на его приказы демонстративно плевали. Сержант косится на строй: такой конфуз на глазах у взвода! Что останется от его командирского авторитета?

Взвод стоит в напряженном ожидании. А Князь преспокойно усаживается на скамейку и вытаскивает из кармана пачку сигарет.

– Топайте, топайте, девочки, шевелите копытами, – бросает он ошарашенному взводу.

«Ну уж нет, такое хамство терпеть нельзя!»– решает сержант и с недобрым видом направляется к скамейке. Кеша невольно прячет сигареты в карман – никак драться идет. Очень не любит Князь, когда его бьют. Из осторожности он поднимается со скамейки и даже подумывает, не драпануть ли за казарму.

Шевцов подходит к Кеше почти вплотную и, вытянувшись зачем-то во фрунт, орет:

– Шагом марш в строй!

А-а, понятно – пугает. Кеша снова садится на скамейку и достает сигареты.

– Привал, товарищ начальник.

– Встать! – кричит сержант так, что на шее у него вздуваются вены толщиной с палец.

Подумав, Князь все же встает и, засунув руки в карманы, вразвалочку идет в строй. Пожалуй, не стоит слишком усложнять себе жизнь. Но чтобы не подумали, будто он испугался Шевцова, бормочет:

– Раскомандовались тут всякие психические.

– После занятий зайдете в канцелярию.

Похоже, сержант сорвал свой великолепный голос – последняя фраза вышла у него как-то сдавленно.

– Товарищ капитан, курсант Киселев по вашему приказанию. по приказанию товарища сержанта.

Кеша растерянно замолкает. Кому не лень приказывают, разберись поди. И вообще непонятно, зачем он сюда приперся? Ротный ведь не звал.

– Продолжайте, – строго смотрит на него Максимов.

– Прибыл! – выпаливает Князь.

– Почему не выполняете приказание командира?

«Кто командир? – хочет спросить Кеша. – Этот, что ли?»

У Князя появляется такая нужда съязвить, аж язык свербит. Но взгляд ротного не обещает, что юмор будет правильно понят, и Кеша отказывается от своего невинного желания. Однако он пробует похорохориться:

– А чего он муштрует!

– Отвечайте по уставу! – повышает голос капитан.

О, это уже не ефрейтор Шевцов! Кеша молчит, потому что не знает, как в этих случаях отвечать по уставу.

– Скажите, Киселев, вы хотите служить?

Вот это вопросик! Нельзя ли полегче? Надо служить, значит будет служить, какой разговор. Впрочем, Кеша мог бы ответить по чести-совести: хочу, дескать, только пусть мной командуют солидные люди, а не всякие там. И пусть меня поменьше заставляют бегать. И еще пусть. Нет, об этом лучше помолчать.

– Надо, товарищ капитан, – отвечает Кеша.

– Ясно, что надо. Я спрашиваю: вы хотите служить, как все?

Что тут ответить, если против всех ожиданий служба оказалась такой неласковой? Особенно эта беготня. Скажи, что ему расхотелось служить, тут такое начнется!

– Так что же вы молчите? Мне нужно знать, с кем я имею дело. Мы ведь с вами, по сути, в одном строю.

– Хочу, товарищ капитан, – решается, наконец, Князь.

Ротный пристально смотрит Кеше в глаза, и тот не выдерживает взгляда.

– А ведь вы врете, курсант Киселев. Мало того, что вы разболтаны, так еще и неискренни. Ясно, что армию вы представляли себе чем-то вроде пионерского лагеря. А настоящая служба кажется вам незаслуженным наказанием. Это же у вас на лице написано. А вся беда оттого, что у вас нет ни малейшего представления о дисциплине.

Ротный умолкает с таким видом, словно хочет сказать: что, мол, на тебя слова тратить, все равно отскакивают, как от стенки горох.

– Сейчас вы запомните хотя бы то, что в армии невыполнение приказа командира есть тяжкое преступление. Сейчас вы курсант, поэтому на первый раз эта выходка вам пройдет. Думайте, курсант Киселев. Вы свободны.

Кеша поворачивается кругом.

Князь с испугом и недоумением смотрит на ротного: неужели передумал и хочет всыпать по первое число?

«Что за фокусы? – лихорадочно соображает Кеша. – А-а, ясно!»

– Есть! – козыряет он и поворачивается уже как положено, то есть через левое плечо.

Шевцов замечает Кешу.

– Курсант Киселев, снимайте гимнастерку и становитесь в строй.

Ага, снова на «вы» перешел, по-уставному. Известная примета. Теперь держись, Князь!

– Есть, товарищ начальник!

– Отставить! Отвечайте, как положено!

– Есть стать в строй!

Вот народ! Могут они что-нибудь без устава делать или без него ни шагу? Сны-то этим сержантам тоже уставные снятся или все-таки разные? А парни стоят и над ним же, Кешей, хихикают. Уж больно быстро они привыкли к уставной жизни, словно родились для того, чтобы маршировать по плацу, крутиться на турнике под команду сержанта и петь удалые песни по пути в столовую. Что за жизнь, скажите, пожалуйста.

По Кешиному мнению, Калинкин взболтнул мозги, покрутившись на перекладине, и теперь пытается мелко острить:

– Князь, что это у тебя ухо красное? Ротный, случаем, не подержался за него?

А парни подпевают:

– Ты все еще не на губе, Князь?

– Плохо вы знаете Кэшу Киселева, девочки! – бодрится тот.

– Да уж тебя-то знаем, ты один у нас такой.

– Это какой такой?

– Филон, какой же еще.

Между тем Кешина очередь неумолимо приближается. Нельзя сказать, что турник навевает на него ужас, но и ничего хорошего он не ждет от этой буквы «П». Кеша нутром чует, что она таит в себе какой-то подвох. Если он когда-то цеплялся за перекладину или за ветку дерева, то разве для того, чтобы позабавить публику. Он повисал на одной руке, судорожно дрыгал свободными конечностями и издавал вопли, которые сделали бы честь лучшим представителям душевнобольных.

– Курсант Киселев, к перекладине!

Парни пока не догадываются, что им предстоит рвать животики. Но сейчас на их лицах засветится неприличное любопытство.

Итак, отполированная ладонями труба – над бедной головой Князя. Он поддергивает штаны, взмахивает руками, чтобы подпрыгнуть, но не прыгает, а скалит на перекладину зубы.

– Киселев, посерьезнее, – замечает сержант.

Кеша подпрыгивает, хватается за перекладину и подтягивается. Теперь переворот. Для этого нужно как можно выше задрать ноги. Но не тут-то было.

– Зад тяжелый, а голова легковата, – подкусывают парня.

А ну, еще раз! У всех получается, а он что, рыжий?

Со стороны могло показаться, что человек попал в беду – взялся за провод высокого напряжения. А три десятка бесчувственных молодых людей ржут над его судорогами и даже не думают спасать несчастного. Судороги становятся все более вялыми, еще немного, и жертва электрического тока, вывалив язык, успокоится навсегда. Однако «жертва» спрыгивает в опилки, снова поддергивает штаны и, плюнув в сердцах, топает в строй.

– Киселев, вернитесь! Я помогу вам.

Кеша стреляет в сержанта разрывным взглядом и возвращается. Артачиться он теперь остерегается.

– Надо подтянуться, откинуть голову назад и одновременно поднять ноги, – поясняет сержант. – Потом переместить центр тяжести на корпус и. Не отвлекайтесь! Кому вы там язык показываете. И забросить тело на перекладину. Ясно?

– Просто, как шиш с маслом.

Судороги и хохот возобновляются. Сержант хочет подтолкнуть Кешу вверх, но получает сапогом по макушке и оставляет эту пустую затею.

– Вы бы разозлились, что ли! – в сердцах говорит Шевцов. – Может, тогда получится.

Кеша рычит по львиному, пытается перекусить перекладину, но и это не помогает. Ему и вправду легче было бы перегрызть железку, чем перекинуть через перекладину свое деревянное тело.

– Ничего, не пройдет и недели, как я вас научу делать переворот, – обещает Шевцов. – Становитесь в строй.

Самоуверенности у этого сержанта на гарнизон хватит.

А за всей этой картиной наблюдает какой-то невысокий, аккуратно сложенный майор. Он стоит на крыльце казармы, сразу его и не заметить. Похоже, майора тоже потешают Кешины судороги. Увидев офицера, парни смиреют, выравниваются в шеренге. Вот и Шевцов его замечает. Он моментально вытягивается во фрунт и зычно командует:

Делать нечего, майор направляется к строю. Навстречу ему режет строевым сержант.

– Товарищ майор, взвод проводит занятие согласно плану! Докладывает сержант Шевцов!

– Здравствуйте, товарищи курсанты!

– Здра жла тващ майор!

– Вольно! – повторяет Шевцов.

Замполит разглядывает стриженых. Стриженые изучают замполита. Так на нем все отутюжено, словно этот мундир он надевает только по праздникам и для свиданий с новобранцами. Однако Кеше кажется, что для майора у него слишком простецкое лицо. Такие лица бывают у рабочих горячего цеха, а не у начальства.

Землянский останавливает смеющийся взгляд на Кеше:

– Это вы упражнение сейчас выполняли?

– Да, ловкости вам не хватает. Ну, ничего, Шевцов вас научит. Без турника солдату никак нельзя.

– А офицеру? – спрашивает Кеша, и Шевцов делает ему угрожающую мину.

– Офицеру тоже. Только в строю без разрешения разговаривать не положено. Как ваша фамилия?

– Так вот, курсант Киселев, я вам даю задание на весь срок службы, а через два года проверю, как выполните.

Землянский поворачивается к сержанту:

– Шевцов, ремешок есть?

– Так точно! – Сержант отстегивает от стойки турника короткий ремешок и подает замполиту. – Солнце, товарищ майор?

– А вот товарищ Киселев меня подстрахует, – лукаво улыбается Землянский, снимая китель. – Подержите, пожалуйста.

Шевцов принимает китель, всякую всячину из карманов брюк, держит все это едва ли не с благоговением. Так, по крайней мере, кажется Кеше.

Майор становится под перекладиной, натирает ладони кусочком мела и весело поглядывает на Кешу:

– Что же вы, курсант Киселев? Идите страховать.

Тот покорно становится у стойки турника. Кеша удивлен, как, впрочем, и весь взвод: такой солидный, уважаемый человек, замполит целого батальона, и вдруг будет крутиться на турнике. Может, и генералы тут этим занимаются? Один Шевцов не удивляется, вроде.

Замполит упруго подпрыгивает, хватается за перекладину, затем накидывает на нее ремешок и продевает в него кисть руки. Мощный мах телом, и начинается такое, отчего Кеша забывает не только страховать, он забывает закрыть удивленный рот. В несколько махов тело Землянского становится почти вертикально. Крепления турника стонут. Еще мах, ветер в лицо Князя, и тело замполита делает полный оборот, затем еще, еще. Кеше жутко от мысли: что будет, если замполит нечаянно разожмет руки. Краем глаза он видит, как напружинилась шеренга, с каким восхищением смотрят парни на гимнаста.

Но вот замполит делает последний оборот, и его тело каким-то чудом сразу останавливается, словно на него не действует закон физики. Освободившись от ремня, Землянский спрыгивает на землю и, вытирая руки пригоршней опилок, посматривает на Кешу лукавыми своими глазами.

– Поняли задание, курсант Киселев?

– Так точно, товарищ майор.

– Через два года будем соревноваться, готовьтесь.

Надев китель и фуражку, Землянский снова становится подчеркнуто элегантным, и не верится, что именно он крутил только что «солнце».

На стрельбы «карантин» сопровождает сам ротный. Вот почему сержант старается вовсю – хочет, видно, показать, что он не зря учил взвод строевому шагу. Вдобавок ко всем командам у него появляется еще одна: «Не тяни ногу». Что она означает, Кеша еще не сообразил. Но то, что эта команда на всем пути до стрельбища относится прямо к нему, в этом Кеша не сомневается. Нога ничуть не вытянулась, но тянул он ее, видать, здорово, потому что уже у самого стрельбища сержант не выдерживает:

– Киселев, можете вы ногу не тянуть?

– Если б мог, не тянул бы, – отвечает Кеша. – Она у меня сама вытягивается.

На стрельбище парни рассаживаются в траве. Капитан выкликает очередную тройку, лично вручает каждому по десятку патронов, и стрелки с автоматами в неуверенных руках плюхаются на огневом рубеже. Отстрелявшись, они по команде вскакивают и несутся на всех парах к мишеням. Некоторые возвращаются с сияющими физиономиями. Поразили, стало быть.

Капитан Максимов вызывает новую троицу:

– На огневой рубеж шагом марш!

Кеша лежит в обнимку с автоматом. В рожке – десяток патронов, которыми нужно достать вон ту крайнюю мишень. Если не считать стрельбы из детского пистолета, заряженного бумажными пистонами, то со снайперским делом у Кеши туго. Разве что случайно влепит. Выигрывают же люди в лотерею. У сержанта глаза бы повылазили от удивления.

– Одиночными по мишени огонь! – командует ротный.

Кеша старательно целится, но перед тем, как нажать на спусковой крючок, невольно зажмуривается и чуточку отстраняет щеку от приклада. Словно опасается, что автомат может пальнуть в обратную сторону. Получается это непроизвольно, и Кеша клянет животные инстинкты неандертальцев и прочих питекантропов, оставивших ему такое позорное наследство. Предок дает о себе знать и при соседних выстрелах: Кеша вздрагивает, палец сам собой дергает курок. Получаются дуплеты.

Капитан наблюдает за мишенями в бинокль. Иногда он отрывается от окуляр и подозрительно поглядывает на Кешу.

– Вы что, Киселев, глаза закрываете перед выстрелом?

– Никак нет, в десятку целюсь, – отвечает Князь.

Тявкает автомат Калинкина, и Кеша невольно нажимает на спусковой крючок. Снова дуплет.

– Курсант Калинкин стрельбу закончил!

– Курсант Киселев стрельбу закончил!

Кеша косится на Башкирова – не заснул ли? Поза действительно такая, словно кемарит. Сейчас, наверно, захрапит.

Тяв! – и Кеша вздрагивает. Уж и предупредить не мог. Гильза описывает дугу и шлепается на разостланный брезент.

– Курсант Башкиров стрельбу закончил!

– Встать! – командует капитан. – К мишеням бегом марш!

Опять бегом! Так и шагом разучишься ходить. Впрочем, Кеше можно было бы не бежать – в лотерейное счастье он не верит.

Так и есть: его мишень отличается от соседних девственной чистотой. Ну и нечего бумагу переводить.

– Ого! – восклицает Калинкин, разглядывая свою испорченную мишень. – Десяточка, восьмерочка, еще восьмерочка! Пристрелянный автоматик.

– От радости в зобу дыханье сперло, – замечает Кеша, которому, кроме ворон, считать нечего.

– Ушами не надо хлопать, – беззлобно отвечает поэт, снимая свою мишень.

Настроение Князя упало до абсолютного нуля, когда Шевцов объявил: будем учиться ползать по-пластунски. Зачем? Странный вопрос! Солдат должен уметь все и больше того. На всякий случай. Солдатская жизнь хитра на выдумки, неизвестно, что она выдумает завтра. Даже сегодня после ужина. Или до него.

– Товарищ сержант, мы шофера или кто?

– Под машину мы и так лазить умеем.

– Точно! И на пузе, и боком, и с прискоком.

– Разговоры в строю! Я же объяснил: солдат должен быть солдатом. – Помолчав, Шевцов для большей убедительности добавляет: – В плане занятий это стоит. А план составлял не я. Теперь будут вопросы?

Показав, как надо ползти, сержант командует:

– Первая шеренга, ложись! По-пластунски – вперед! Время!

Парни добросовестно утюжат животами траву, скребут сапогами землю. Кеша ползет живописно, поднимая зад выше головы, то и дело порываясь встать на четвереньки.

– Киселев, не подниматься! И живее – отстали!

Кеша на секунду прилипает к земле, но при первых же движениях все повторяется.

– Киселев, сиделку свою опустите! – не унимается сержант. – Чего вы ее выставили?

Кеша теряет пилотку, подминает ее под себя, долго ищет. Шеренга тем временем уползает далеко вперед.

– Товарищ сержант, можно с короткими перебежками?

– Ну и коровушка попалась, – бормочет Шевцов.

Он быстро подходит к Кеше, опускается рядом на землю.

– Я же показывал. Следи за мной, ползунок.

Снова на «ты» перешел. В другое время Кеша не удержался бы от реплики, но сейчас больно уж неподходящая обстановка для выяснения отношений. Тем более, сержант уже уполз вперед. Да так быстро, что Кеша едва поспевает за ним на четвереньках. Не человек, а уж – в траве его почти не видно.

– Усёк? – поднимаясь, спрашивает Шевцов.

Раздосадованный сплошными неудачами, Кеша хочет встать в позу и заявить Шевцову, что устав велит называть подчиненного на «вы». Он даже рот раскрывает, но снова захлопывает – не та, все же, обстановка. Представьте: сержант возвышается над поверженным ниц Кешей и, глядя сверху вниз, как на червяка, выслушивает требование называть его на «вы».

Между тем шеренга доползает до отметки. Парни отдыхают, посмеиваются над Кешей.

– Ладно, вставай, – разрешает сержант.

Кеша счастлив. Все-таки есть в Шевцове что-то человеческое.

– Со следующей шеренгой поползешь.

Нет, на это способен только сержант!

– Я ж почти до конца дополз!

– Вот именно – почти. А половину этого «почти» я за тебя полз.

– Ну и что ж, когда-нибудь я за вас проползу.

– Шутник, – криво усмехается Шевцов.

– Ну и ладно! Казенных штанов жалко, что ли?

Снова Кеша гребет бурьян, отстав от шеренги. Зачем стараться, если его удел – ползать со всеми по очереди.

– Киселев, даю слово: еще раз поползешь! Ну, можешь ты себе представить, что над тобой пули свистят?

Измотанный Кеша ожесточенно плюет в траву, и плевок напоминает полет пули. Даже пилотка слетает с головы.

. Этот день тянется, словно резиновый. Но все же настает долгожданный отбой. С каким блаженством Кеша вытягивается под одеялом! Седьмое небо! Он засыпает, не успев закончить длинный сладкий зевок.

Первая мысль: будет ли сегодня беготня? Но Кеша может не гадать – беготня запланирована и на этот, и на следующий день. Беготня будет каждый день и на день по несколько раз – до тех пор, пока тяжелый на подъем Князь не превратится в борзого, поджарого солдата, каждую секунду готового сорваться с места и с умеренной скоростью гоночного автомобиля мчаться в заданном направлении.

Вот и сейчас на таежной дороге раздается дробный топот солдатских сапог. Растянутая колонна выныривает из-за поворота. На этот раз парни в противогазах. Какие, однако, симпатичные у них мордашки! На плечах – автоматы, за спинами – вещмешки. Полная амуниция. Поляг костьми, но одолей маршрут за тридцать минут. Тридцать первая может означать только одно: отдышаться – и снова крупной рысью. Такая перспектива никому не улыбается, поэтому парни прут так, что пар от них валит.

Перед марш-броском Калинкин непрозрачно выразился в том смысле, что если бы не некоторые из дворянского сословия, то он был бы спокоен: повторного забега не будет. А Князь с уверенностью бывалого марафонца отбрил его: пусть-де всякие там Ягодкины волнуются за себя. А сам подумал: есть же счастливый народ, который перед марш-броском попадает в санчасть с гриппом, переломом рук, ног и даже позвоночника. Он же, который на гражданке не выпускал из рук носового платка, сейчас здоров до неприличия. Секрет, видимо, в том, что по уставу солдату болеть не полагается. А устав всемогущ.

Уже на пятнадцатой минуте Кеше становится невмоготу. Кажется, он вот-вот ухнет на дорогу, подняв пыль, и пролежит на ней без движения до самого отбоя. Сержант то и дело оборачивается на Князя. Не вытерпев, замедляет бег, чтобы поравняться с ним. Сержанту тоже несладко в противогазе – на шее вздулись толстенные вены. Он машет Кеше: быстрее, дескать, отстал. Кеша делает вид, что хочет догнать колонну, но стоило сержанту уйти вперед, как сворачивает на обочину и снопом валится под куст. Трясущимися руками он стаскивает с головы ненавистный противогаз, обнажая красное, мокрое лицо, ловит ртом воздух, пьет его, как бальзам, глотает двойными порциями. Воздух такой вкусный, что глупо было не замечать этого раньше.

Из противогаза срываются в траву капли горячего пота. Заметив это, Князь с жалостью думает о временах, когда ему некуда было бежать ни утром, ни вечером.

Немного отдышавшись. Кеша вынимает из кармана сигареты и усталым жестом отбрасывает в сторону. Курить он больше не будет. Точка! Кеша не из тех дураков, которые считают, что сигарета – лучшее украшение мужчины. Кто-кто, а он найдет в себе волю покончить с этой заразой, а не то противогаз доканает его.

Натертая пятка – в огне. Князь болезненно морщится, стаскивает сапог. Портянка остается в сапоге. Папа Тур зря демонстрировал ему мастерство мотать портянки – не дошло. Пятка красная, но каким-то чудом мозолью она не обзавелась. Жаль. Значит санчасть по-прежнему будет обходиться без Кеши.

Кеша отставляет сапог в сторону и видит, что там уже стоят два сапога. Но не его. Испуганно вскидывает голову – Шевцов! Подкрался, солдафон!

Сержант только что стащил с головы противогаз и стал похож лицом на сказочного дэва.

– Встать! – командует «дэв».

– Обуюсь и встану, – отвечает Князь, давно не веривший в страшные сказки.

– Курсант Киселев, встать! – грозно командует Шевцов, и Кеша решает, что шутить с дэвом, хоть он и не настоящий, не следует. Он вскакивает, держа в одной руке сапог, в другой – портянку.

– Ты. – Шевцову не хватает подходящих к этому случаю слов. – Ты понимаешь, размазня, что взвод из-за тебя второй раз должен бежать? Живо обуться!

– Ну и нечего орать! – огрызается Князь, хоть сам не на шутку напуган.

Он-то понимает, что не обученный педагогическим приемам взвод может сделать с ним не совсем то, что допускается уставом. Конечно, сам сержант достаточно вышколен, чтобы не сделать Кеше больно, но кто поручится за необразованный взвод?

– Это же подло! – кипятится сержант. – Ты хоть понимаешь?

– Ну и нечего меня тыкать! – совсем не кстати становится в позу Князь. – Ты что, устава не знаешь?

Вот сейчас Шевцов взбешен по-настоящему. Готов зарычать или, на худой конец, затопать ногами. Но дисциплина и тут берет верх – Шевцов предпочитает командовать:

– Смирно! Два наряда вне очереди!

– Есть два наряда вне очереди, – вяло отвечает Кеша.

Кеша может гордиться: до него никто не получал наряды вне очереди вот так – стоя в одном сапоге и с портянкой в руках.

Обуваясь, Кеша все же позволяет себе бормотать под нос:

– Развелось начальства. Плюнь – в начальника попадешь.

– Сказал бы сразу, что зуб на меня имеешь.

– Прекратить пререкания! Слушать тебя тошно!

– А ты меня не тычь! – снова хватается за свои права Кеша.

– Тьфу на тебя! Да если хочешь знать, у меня язык не поворачивается «вы» тебе говорить. Пошли!

Шевцов замечает в траве пачку сигарет, поддевает ее сапогом. Покосившись на Кешу, презрительно хмыкает: такие гаврики не бросают. Вернее, бросают сотни раз.

Перед строем стоит торжественный Максимов, рядом – Шевцов и другие командиры взводов. Они сегодня уйдут в свои роты, поскольку «карантин» прекращает свое существование – до следующего года.

– Сегодня вы присягнули верно служить нашей Родине! – едва ли не левитановским голосом произносит капитан. – Поздравляю вас от имени командования батальона!

– Служим Советскому Союзу!

– Я верю, что каждый из вас станет за время службы закаленным, грамотным воином, отличником боевой и политической подготовки. Это ваш долг, ваша святая обязанность!

Кеша ловит на себе мимолетный взгляд ротного. Обычный взгляд, ничего особенного. Но Кеше кажется, что ротный думает: тебя, мол, опальный Князь, это особенно касается, заруби на носу.

– Но с окончанием курса молодого бойца ваша учеба не заканчивается, она только началась, – продолжает ротный. – Учеба будет продолжаться весь срок службы, изо дня в день. Потому что защита Родины – дело трудное и сложное. Современный воин должен обладать глубокими знаниями боевой техники, быть сильным духом и телом, находчивым и выдержанным.

«Насколько я понимаю, товарищ капитан, – таким же торжественным, только внутренним голосом произносит Кеша, – для сильного тела нужно бегать, как северному оленю. Чует мое бедное сердце, что я еще не все наряды отработал».

– Скоро вы получите боевую технику. Старшие товарищи научат вас владеть ею. Помните: обслуживание полетов – это.

Шевцов тоже изображает на своем лице торжественность. Если существует телепатия, то он сейчас посмотрит на Кешу. И Князь начинает сверлить страшным взглядом то место в голове Шевцова, где у него должен быть мозжечок. «Если он вообще полагается сержантам», – думает Кеша. По его мнению, именно мозжечок должен быть самой чувствительной к телепатии частью серого вещества. Ага, псих Шевцов забеспокоился, переступает с ноги на ногу. Кеша придает своему взгляду прямо-таки убийственную силу. Но сержант почему-то смотрит на Калинкина. Перепутал!

«Сюда смотри, это не Калинкин тебя телепает, а твой любимый и ненаглядный Кэша Киселев!»

Сержант послушно переводит взгляд на Кешу и удивленно моргает: больно уж бешеный взгляд у парня. Таращится, аж бровями шевелит. Не заболел случаем? Может, пакость какую съел. Шевцов отводит взгляд, потом снова смотрит на Кешу. Нет, все же здоровые люди не пялятся так дико.

«Может, он меня гипнотизирует? – догадывается Шевцов. – Что же он хочет мне внушить?»

Дорогой товарищ сержант, разве не понятно – что? Ведь Кешу определили в автороту, в ваш взвод. Не удалось ему отделаться от ваших педагогических воздействий. Конечно, можно было попроситься в роту охраны, но ведь там полный отрыв от техники, которую Кеша обожает.

В казарму входит старшина Тур.

– Готово, товарищ капитан, – заговорчески сообщает он.

Ротный оглядывает строй и выдерживает паузу. Кеша настораживается: не хотят ли в честь окончания «карантина» устроить им показательный марш-бросок с противогазами?

– А сейчас вас ждет праздничный обед, товарищи!

– Ур-р. – вырывается у Князя, но он спохватывается.

– Киселев вон уже урчит от удовольствия, – улыбается ротный. – Приятного аппетита. Товарищ старшина, ведите роту.

Кеша моментально составляет в уме праздничное меню, в котором особо выделяется цыпленок табака и бутылка шампанского. Но ему придется сделать поправку: вместо цыпленка – шницель, а в роли шампанского с успехом выступит комплот.

Больше лейтенанта Савельева никто и никогда не страдал от сознания своей молодости. В гражданском одеянии, которое лейтенант отчаянно презирает, можно принять его за допризывника. Так вот, от сознания этого Савельев постоянно краснеет, а покраснев, старается говорить басом.

– С блоком НАТО мы разобрались, – подводит итог Савельев и, уловив в своем голосе предательские дискантные нотки, басит: – Всем ясен вопрос?

Аудитория согласно гудит. Даже Кеша, почуяв конец занятия, на секунду отрывается от окна.

– Киселев, вам ясно?

– Да, вам. Есть у вас вопросы по блоку НАТО?

Действительно, какие могут быть вопросы, да еще по блоку НАТО, если за окном такой пейзаж? Правда, он состоит из спортплощадки, фасада офицерского клуба и десятка сосен, но зато какая там козочка разъезжает на велосипеде!

– У нас еще десять минут, – взглянув на часы, говорит Савельев. – Поговорим о строевом уставе, а то вы в нем плаваете. На каждом шагу вам делают замечания.

– Придираются, – подает голос Калинкин.

– Это кто ж к вам придирается? Расскажите, разберемся.

Калинкин нехотя поднимается. Тянули его за язык.

– Вчера я шел в штаб, обогнал одного капитана, честь ему отдал, как положено, а он остановил меня и говорит, что я устава не знаю. Велел доложить об этом командиру роты.

– Нет, я ж думал, он просто так сказал.

– Все ясно, садитесь. Вы дважды нарушили устав. Во-первых, неправильно обогнали старшего по званию, во-вторых, не выполнили приказание капитана – не доложили командиру роты. Кто скажет, как правильно обгонять старшего по званию.

Сделав несколько кругов по спортплощадке, козочка подъезжает к офицерскому клубу, кладет велосипед на бок и стоит в раздумье. Кого-то ждет, соображает Кеша.

На девчонке модные джинсы и облегающая кофточка. На вид ей лет семнадцать. Изредка она еле заметно косится на окна казармы. Рисуется, знает, что наблюдатели здесь всегда найдутся.

До Кеши словно издалека долетают слова:

– Поравняюсь, отдам честь и попрошу разрешения обогнать.

– А если он не разрешит?

– Чего это он не разрешит.

Козочка скучает, а к ней все не идут. Ей это начинает надоедать. Вот она плутовато оглядывается по сторонам и бежит на спортплощадку. С разгона перепрыгивает через коня, не останавливаясь, подбегает к кольцам, раскачивается на них, делает подряд три переворота и еще какой-то головокружительный финт. От удивления Кеша растворяет рот.

«Во дает козочка! – восхищается он. – Мне бы так. Чья ж ты есть такая? Надо же, какие могут расти цветы в этой Гоби! Не иначе, офицерская дочка. Офицерские дочки, они шустрые».

Козочка, видимо, решает сразить своих невидимых зрителей наповал. Оставив кольца, она хватается за свисающий канат и ловко карабкается вверх. Что бы она еще выкинула, неизвестно, потому что в этот момент на крыльцо клуба выходит капитан Максимов с книгами под мышкой. Увидев его, девчонка бежит к велосипеду, поднимает его и идет рядом с капитаном. Они о чем-то весело переговариваются, причем ротный шутливо грозит ей пальцем, кивая на казарму и спортивные снаряды.

«Вон ты чья, козочка, – думает погрустневший Князь. – Ясненько. Собственно, что тебе ясненько, светлейший? Тут, наверно, целый полк да еще два батальона слюнки пускают».

Капитан с дочкой уходят, и Кеше становится невыразимо скучно. До того скучно, что он даже начинает различать голоса в Ленинской комнате. Слышит даже свою фамилию:

– Киселев, вы не заснули? – спрашивает Савельев.

– Никак нет! – вскакивает Князь.

– Тогда скажите, что в этом случае нужно делать?

Положеньице. В каком таком случае?

Кеше что-то нашептывают с заднего стола, и он послушно повторяет:

– В этом случае надо приседать.

По тому, как заразительно хохочут парни и даже сам лейтенант, Кеша смекает, что его дешево надули. Он краснеет и показывает подсказчику кулак. Справившись со смехом, Савельев придает своему лицу строгость, а голосу – басовитость:

– Никакой серьезности, рядовой Киселев! Садитесь. Жарков, повторите специально для Киселева.

Жарков встает и шпарит, как по писаному:

– Если я первым замечу вошедшего офицера, то скомандую: встать, смирно!

– Понятно, Киселев? Приседать, как видите, совершенно не обязательно. Занятие окончено. Через десять минут строиться на ужин.

Горе тому, кто сразу не усвоит мудрость солдатских курилок и привалов. Мудрость эта насколько проста, настолько и хитра: «Не лезь в бутылку». Единожды разобидевшийся на добрую солдатскую шутку, пусть даже круто посоленную, может считать себя постоянной мишенью для словесных стрел. Еще хуже придется тому, кто попытается противопоставить свое болезненное самолюбие честному солдатскому собранию. Такой не раз посетует, что не родился в мамонтовой шкуре.

Словом, солдатская курилка – это когда много дыма, еще больше смеха и условная бесконечная очередь желающих блеснуть анекдотцем или прокомментировать события дня. В воздухе витают шутки разных мастей. Одни рассчитаны на людей с крепким желудком, другие – преимущественно на гурманов. Есть шутки с салом, к которым полагается горчица – легче переваривать. И, наконец, случаются шутки, после которых следует вопрос: «А в каком месте смеяться-то?». Давным-давно подмечена такая закономерность: чем труднее прожитый день, тем веселее в курилке.

После политзанятия парни стекаются в курилку. Сначала здесь царствуют дым и шарканье быстрых щеток о кирзу сапог. Но вот в дверях появляется Кеша, и все поворачиваются к нему.

– Приседаете, светлейший Князь? – спрашивает кто-то, словно бросает маленький камушек.

И этот камушек увлекает за собой лавину. Сколько раз Кеша приседает перед капитаном? А перед генералом? Не лучше ли приветствовать начальство стойкой на ушах.

Кешина компанейская натура подсказывает: смейся со всеми, а то не отделаешься. И он смеется и даже сам изображает пару оригинальных способов приветствия. Разговор благополучно сворачивает в другое русло.

– Девочки, у кого закурить найдется? – спрашивает Кеша.

– Не давайте ему, он клялся бросить!

– Это была неудачная шутка, – врет Кеша. – С такой житухой и выпить не грех.

– А закусывать на губе будешь?

– Губа еще не запланирована.

– И вообще, шлепал бы ты отсюда! – ни с того ни с сего требует Калинкин с таким видом, что это никак не похоже на шутку. – Пусть проваливает, слабак!

– Это почему? – растерянно спрашивает Кеша.

– А потому, что ты и без курева слаб в коленках.

– Это ты-то. Как ты нам подкузьмил, вспомни.

– Ты Ваньку не валяй! – напирает Калинкин. – Не из-за тебя ли мы второй раз в противогазах пёрли?

– Чего это из-за меня? Многие не уложились во время.

Лучше бы Кеша не врал и не артачился – нехороший шум поднялся в курилке. К имени бедного Князя одних только эпитетов было придумано столько, что остается только дивиться словарному запасу разгневанной толпы. Разумеется, среди этих эпитетов встречались и печатные, скажем, «хлюст».

– Ну и хлюст! Дурачком хочет прослужить.

– Этот дурачок знает свое дело, он еще покажет себя.

– Не покажет. Мы из него быстро дурь выбьем, будет служить, как все.

– Ну, не мог добежать, еш-клешь! – оправдывается Кеша. – Воздуха не хватило.

– Воздуха не хватило! Что ж ты тогда закурить просишь?

– Калинкин вон на полголовы ниже тебя, а добежал, не умер.

– Так он же двужильный! – пытается заигрывать Кеша.

– Я последние сто метров на одних нервах бежал, понял?

– Свинтус, что и говорить, – заключает один.

– Чеши отсюда, – советует другой.

А третий, четвертый и все остальные ничего больше не сказали, но с таким презрением посмотрели на Князя, что ему делается откровенно жалко себя. Настаивать на Кешином исчезновении не стали, но и замечать не желают, словно бы и нет его в курилке.

Обработали Князя, что и говорить. Думал, сошло с рук дезертирство в кусты, но нет, вспомнили. По правде говоря, с ним могли бы и покруче обойтись. Ведь мог добежать, мог, стоило только поднатужиться.

Парни говорят кто о чем. Кеши для них не существует. В таком оплеванном состоянии Князь себя не помнит. И как держаться в подобных ситуациях, не знает, даже в уставе не прописано. Он ищет повод заговорить с кем-нибудь. Вот Калинкин хвастает Марфутину, будто ему прислали из Брянска уже полмешка писем. И все, мол, мелким почерком. Кеша панибратски хлопает его по плечу:

– Что ж ты не сознавался? Нехорошо, Калинкин! Общество должно знать, кто у нас брянский волк.

– Я хоть и брянский волк, – не поворачиваясь, отвечает паррнь, – а свинья мне все равно не товарищ.

– Какие мы серьезные, еш-клешь!

Когда тебя подковыривают, задирают, это можно пережить. Но когда тебя вообще знать не желают, такое как зря не переживешь. Тоска! Неужели он такой уж поганец, что с ним даже непризнанный поэт Калинкин не желает знаться? И стыдно, и зло берет. Подумаешь, не добежал! Сейчас не добежал, в другой раз добежит. Да ну их.

Кеша направляется к выходу, но на пороге сталкивается с сержантом Шевцовым. Он-то хоть будет с ним знаться?

– Товарищ сержант, а гитарка в гарнизоне водится? – спрашивает Кеша первое, что приходит на ум.

– Можно подумать, ты на гитаре играешь.

Действительно, только Шевцов способен представить себе Кешу без гитары.

– Что-то я не видел ни у кого гитары.

– Жаль. Ничего, я уже написал домой, мне пришлют. Ох, и выдам же я тогда!

– Точно, товарищ начальник! Попурри по знакомым подъездам. Слова анонимные, музыка не моя.