От сопок Маньчжурии до позиции «Зигфрид»

В самом начале XX века, когда на Дальнем Востоке разыгралась первая Большая война, оружием пехоты у солдат была винтовка со штыком, у офицеров — револьвер и шашка, у кавалерии — винтовка, карабин и шашка. Наличествовали также пулеметы и ручные гранаты, но первые (до Первой мировой) считались средством «артиллерийским», а вторые –– «инженерным». Когда же Первая мировая война заканчивалась на германской позиции «Зигфрид», арсенал пехоты пополнился станковыми и ручными пулеметами, пистолетами, автоматами и пистолетами-пулеметами, ручными и ружейными гранатами, появились также крупнокалиберные пулеметы и противотанковые ружья, а в ряды пехоты вводили мино- и бомбометы, а также траншейные пушки. Приобрело стрелковое оружие и новых пользователей — авиаторов и танкистов, которых снабжали соответствующими пулеметами.

Русско-японская война таила в себе немало неприятных сюрпризов для русской армии. Для начала вместо войска «диких азиатов» она столкнулась с хорошо подготовленной и вооруженной армией. Японцы придерживались германских тактических взглядов и системы подготовки — обеспечение удара огнем, пристальное внимание к индивидуальной стрелковой подготовке бойцов, действия мелких подразделений, маневры войсковых соединений и частей на поле боя, инициатива младших начальников, продуманная система подвоза и подачи боеприпасов. Все это вкупе с качественным японским оружием не могли не заметить русские офицеры, но вот верховное командование этого замечать явно не хотело.

Не располагая численным превосходством, японцы почти всегда обеспечивали себе превосходство в огне. Русское же командование, словно игнорируя имевшийся опыт, не решалось на массированные удары, бесполезно держа силы в «резерве», ставя стрелков и пулеметы на открытой местности и не используя укрытий. Правда, и в этих условиях пулеметы оказывали войскам изрядную поддержку –– и это тоже явилось неожиданностью. Ярким примером значения организованного огня стрелков и пулеметов стала оборона Порт-Артура. «Ружье, штык и лопата» наконец были признаны для пехотинца равнозначными. Значение пехотного огня и «лопаты» подтвердила в том числе и Балканская война 1912—1913 годов.

И снова о патроне

Предложения улучшить баллистику за счет остроконечной пули поступали давно –– такую пулю, например, еще в 1890-е годы предлагал для трехлинейки полковник Киснемский, но тогда возобладали опасения, что снижение ее массы снизит убойность. Опыт этого не подтвердил.

В 1904 году немцы первыми приняли винтовочный патрон с остроконечной пулей «S» и усиленным пороховым зарядом. Новая пуля полнее использовала достоинства бездымного пороха и «малых» калибров — значительно возросла начальная скорость, снизились потери скорости в полете, увеличились дальность прямого выстрела, пробивное действие, меткость на всех дальностях, да и масса патрона значительно уменьшилась.

В ответ на это в России не замедлили создать комиссию во главе с генералом А.Э. Керном, усилиями которой появилась легкая остроконечная пуля в 9,6 г. Начальная скорость пули при выстреле из пехотной винтовки достигла 880 м/с, прицельная дальность — 3 200 шагов (2 272 м). На винтовки ставили новый ступенчато-рамочный прицел с дуговой рамкой механика В.П. Коновалова. Вообще-то русский 7,62-мм винтовочный патрон образца 1908 года принимался как «временный», но оказался одним из самых долгослужащих.

«Магазинка» или «самозарядка»

— Вы работаете над автоматической винтовкой? — Да, Ваше Величество. — Я против ее введения в войска. — Осмелюсь спросить Ваше Величество, почему? — Да для нее не хватит патронов…

Такая беседа состоялась 21 февраля 1912 года в аудитории Михайловского артиллерийского училища между полковником В.Г. Федоровым и императором Николаем II. Вопрос касался самой актуальной тогда темы. «Автоматическая» винтовка привлекала оружейников давно, и хотя проекты терпели неудачу, сыпались они как из рога изобилия. Только в 1880—1890-е годы ими занимались Максим — в США, Крнка и Манлихер — в Австро-Венгрии, Мадсен — в Дании, Рудницкий, Глинский, Глубовский, Привалов и Велицкий — в России. Стоит заметить, что «автоматическим» в то время называли любое оружие с системой автоматики –– будь оно «самострельное» (полностью автоматическое, стреляющее очередями) или самозарядное (стреляющее только одиночными).

«Автоматическое ружье» казалось наиболее радикальным решением проблемы повышения плотности пехотного огня, тем более что на гражданском рынке вполне рабочие самозарядные карабины уже появились. Официальные испытания велись в целом ряде стран, но опередила всех, как ни странно, Мексика, приняв в 1908 году самозарядную винтовку генерала Л. Мондрагона с газовым двигателем автоматики и постоянным магазином на 8—10 патронов. Принять-то приняла, только производственной базы не имела и выдала заказ швейцарской фирме «Швайцерише Индустрии Гезельшафт» («ЗИГ»), потом, из-за гражданской войны, не смогла выкупить заказ, и многие «Мондрагоны» остались на руках у «ЗИГ». И все же пример мексиканцев изрядно подхлестнул работы в других странах. Хотя путь к «полной автоматизации» пехотного оружия оказался далеко не простым.

Осенью 1908 года в России была создана Комиссия по выработке образца автоматической винтовки. Ее председателем стал генерал-майор А.А. Герцык, в состав вошли такие признанные специалисты оружейного дела, как А.Э. Керн, Н.М. Филатов, В.Г. Федоров. Задача ставилась широко и основательно — кроме «выработки самого механизма» необходимо было создать и новый малокалиберный патрон, который позволил бы уменьшить вес винтовки и увеличить носимый боезапас: ведь основным аргументом противников автоматической винтовки был все тот же — «слишком быстрый расход патронов». До выработки нового патрона винтовки должны были разрабатываться под патрон образца 1908 года. Предполагалось, что винтовка будет иметь постоянный магазин на 5 патронов и баллистику, сравнимую с имеющейся магазинной (автоматические винтовки с баллистикой мощных магазинок еще долго будут заслонять другие пути развития индивидуального оружия).

Опытной базой Комиссии стал ружейный полигон Офицерской стрелковой школы в Ораниенбауме, возглавлявшийся Н.М. Филатовым. Из полутора десятков отечественных и зарубежных систем, испытанных Комиссией (не считая представленных в проектах), комиссионные и полигонные испытания выдержала только система Федорова, комиссионные и частично полигонные — винтовка Браунинга, а только комиссионные — Токарева, Шегреня, Чельмана. Из прочих можно назвать системы Рощепея, Стагановича, Фролова, Щукина, Беллера, Банга, Галле, Чеи-Риготти, Манлихера.

Однозначного мнения по автоматической винтовке не было, о чем свидетельствует упомянутая беседа Федорова с Николаем II. Впрочем, «Высочайшее мнение» работ тогда не остановило, хотя прогноз императора относительно патронов в скором времени оправдался с лихвой…

В том же 1912 году 7,62-мм винтовка Федорова удостоилась Большой Михайловской премии, но сам он отнесся к ней более критично и в сентябре следующего года представил 6,5-мм образец — под винтовочный «патрон улучшенной баллистики»,созданный им же в рамках работ Комиссии. Помощником Федорова в работе над винтовкой был слесарь-оружейник В.А. Дегтярев. И Федорову — непревзойденному теоретику и практику оружейного дела, и Дегтяреву — одному из самых плодовитых конструкторов — еще предстояло сыграть в истории оружия важную роль…

Работа Комиссии по выработке образца автоматической винтовки имела большое значение — был разработан ряд систем, отработаны вопросы проектирования, произведены испытания и опытное производство автоматического оружия, получен практический опыт для многих изобретателей.

Но была у всего этого и оборотная сторона: автоматическая винтовка «съела» большую часть средств, отведенных на работы по пехотному оружию, ожидание перевооружения ею снизило интерес к усовершенствованию трехлинейки — все это привело и к недостаточному контролю за переделкой винтовок под остроконечный патрон, и к отказу от модернизации, предложенной в 1912 году Н.И. Холодовским.

В конце концов были отобраны 3 системы автоматических винтовок: трехлинейная подъесаула Токарева, 6,5-мм полковника Федорова и трехлинейная Браунинга. Все они, отличаясь по устройству механизмов, имели автоматику на основе отдачи ствола с коротким ходом, считавшуюся в те годы наиболее надежной. К лету 1914 года готовились заказать партии всех трех систем для войсковых испытаний, но война сорвала все эти планы.

С ее началом прекратились все опытные работы, мощности заводов были направлены на выпуск штатного оружия, а средства — на усиление «военного фонда». Обоснованность прекращения работ подтвердил сам В.Г. Федоров (уже тогда ведущий русский специалист в области ручного оружия), писавший в начале 1915 года с фронта, что имеющиеся системы автоматических винтовок просто не выдержали бы реальных фронтовых условий, а эксплуатация их была бы слишком сложна. Да и забота о количестве оружия оказалась куда насущнее.

«В поисках оружия»

Именно так обозначил Федоров многочисленные заботы «по добыванию» оружия для русской армии, которые охватили большинство офицеров и чиновников. России катастрофически не хватало того, что необходимо для войны.

Все вступившие в нее страны пусть и по-разному, но готовились к войне скоротечной и маневренной. Если французы, например, уповали на «наступательный дух», то германская пехота основательно готовилась к «продвижению» огня — отрабатывая стрелковую подготовку подразделений, передвижения редкими цепями с постепенным их усилением, окапывание.

В русской же армии «стрельбище» с тонкостями подготовки лучших стрелков и приемами стрельбы «редкой, частой, пачками» превалировало над реальной тактической и стрелковой подготовкой, управление огнем подразделений было слабым, но главное — запасы оружия и боеприпасов никак не отвечали военным условиям. Воевать планировали от 2 до 6 месяцев, в худшем случае –– до 12. Но даже эти планы военного ведомства не согласовывались с действиями министерств финансов, торговли и промышленности. Результат оказался плачевным — и к стрелковому оружию это относилось в полной мере.

К началу войны на армию в 4 900 000 солдат в войсках и запасах приходилось 4 652 419 винтовок и карабинов, включая запас на пополнение убыли и 363 019 старых «берданок». Пулеметов планировали иметь 4 798, револьверов –– 436 219, в реальности же их было соответственно — 3 901 и 424 434. Почти половину имеющихся трехлинеек приходилось «доводить» под остроконечный патрон (переделывать патронники, ставить новый прицел) уже после начала военных действий.

С запасом патронов дело обстояло не лучше. Даже по заниженным нормам винтовочных патронов требовалось 3 346 млн. штук, запланировали же около 3 млрд., но вот заготовить успели только 2 млрд. 446 млн. 50 штук. При этом умудрялись еще и передавать оружие за границу. Так, в 1912-м Болгарии отпустили 50 тыс. трехлинеек и 25 тыс. «берданок», в 1913-м –– Монголии 10 тыс. трехлинеек и 9 млн. патронов, перед самой войной — Сербии 120 тыс. трехлинеек и 200 млн. патронов, да еще Черногории 21 млн. патронов.

Уже осенью 1914 года маршевые роты отправлялись на фронт, имея винтовок на 1/2 или на 1/4 людей, ну а на фронте довооружать их было уже нечем. Насколько запасы были далеки от реальности, свидетельствуют следующие цифры: до июля 1914 года ежемесячную потребность исчисляли в 52 тыс. винтовок и 50 млн. патронов, с 1 января 1916 года –– уже в 200 тыс. винтовок и 200 млн. патронов, то есть вчетверо больше. Достичь такой производительности русские оружейные и патронные заводы просто не могли. Запланированной производительности в 60 тыс. винтовок в месяц три русских оружейных завода достигли лишь в июне 1915 года неимоверным напряжением сил и затратой средств. Заводы накануне войны заказами не поддерживались, экономии ради вынашивались даже планы уменьшить число заводов до одного, из тех же соображений и в ожидании перевооружения сократили запас черновых стволов и ложевых заготовок. Расширение заводов было запланировано лишь перед самой войной (деньги были выделены слишком поздно), а их завершение было намечено не ранее 1916 года.

Попытки привлечь к производству оружия частную промышленность были обречены на неудачу, и не только из-за ее малочисленности: не было запасов ни материалов, ни станков нужной точности, уровень точности и стандартизации, достигнутый на государственных оружейных заводах, для частной промышленности был просто неприемлем (там не понимали значения «какой-то тысячной дюйма», в то время как винтовка требовала точности от 1 до 5 тысячной дюйма, пулемет –– от 0,5 до 2 тысячных). И какие бы усилия ни прикладывал Центральный Военно-промышленный комитет, какие бы ни создавались «общества», частные заводы в лучшем случае могли делать прицелы, штыки, ложи. Да в Ижевске частные оружейники сверлили стволы. Оставалось три пути: всемерное наращивание темпов выпуска винтовок на всех трех заводах, заказ на их производство за границей и закупка иностранных образцов. Русские заводы за время войны дали армии 3 288 млн. новых и 291 тыс. исправленных винтовок (по мере организации сбора и ремонта винтовок на фронте заводы от ремонтных работ освобождались). Кроме того, в армию поставили 362 тыс. винтовок Бердана № 2, 50 тыс. трофейных «Маузеров» и 300 тыс. «Манлихеров». Устаревшее и трофейное оружие использовали все армии –– немцы, например, слали на фронт винтовки Маузера 1871—1884 годов, переделывали трофейные русские трехлинейки.

Еще в январе 1915-го Николай II приказал закупать винтовки, «не стесняясь единством патронов». Надо сказать, в предложениях не было недостатка, но за большинством из них не стояло ничего, кроме желания сорвать аванс. Так что поставщиков приходилось выбирать с опаской…

В Японии закупили винтовки «Арисака», в достоинствах которых была возможность убедиться лет за 10 до того. Частью это были старые и переделанные винтовки «Тип 30 Мэйдзи» (модели 1897 года), частью вполне современные «Тип 38» (1905 год). «Арисаку» отличали простая и рациональная конструкция затвора, ряд мер, снижавших чувствительность к засорению, компактность. Первая полученная Россией партия в 35 400 винтовок и карабинов была буквально «уведена» из-под носа у мексиканцев и потому имела калибр 7-мм «маузер», потом пошли 600 тыс. «японских» 6,5-мм, еще 128 тыс. штук России «уступила» Великобритания. «Арисака» стала второй по значению винтовкой русской армии и числилась среди наиболее надежных. Вот только патронов Япония дала маловато, и в России поставили собственное производство японских патронов.

Другие союзники отдавали старое оружие по мере его высвобождения. Франция «согласилась» передать кроме 86 тыс. 8-мм винтовок Лебеля 1886 года еще 105 тыс. 11-мм Гра и Гра-Кропачека, итальянцы — 400 тыс. 10,4-мм Веттерли (Веттерли — Витали). Устаревшие винтовки несколько «осовременили» патронами с бездымным порохом и оболочечной пулей.

Чтобы не превращать снабжение боеприпасами в сплошной кошмар, винтовки разделили: японские «Арисака» оказались в основном на Северном фронте, «мексиканские» заменили трехлинейки у пограничной стражи Сибири и Дальнего Востока, Гра и Гра-Кропачека –– в запасных батальонах, Лебеля –– на Кавказском фронте, Веттерли –– на складах Западного фронта и в запасных батальонах, Манлихера –– на Южном фронте.

Разочаровали заказы в США. Фирме «Винчестер» заказали 300 тыс. винтовок ее системы 1895 года под русский патрон. Винтовки пришли в срок, но вот надежность их оказалась куда ниже, чем у русской трехлинейки, — плохо выдерживали они грязь, дождь и снег. А потому больше «Винчестеров» М1895 не заказывали. Заказ на 1,5 миллиона трехлинеек «русского чертежа» был выдан фирме «Ремингтон», еще на 1,8 миллиона винтовок –– «Вестингауз». Обе именитые фирмы сорвали сроки поставок, качество же их оказалось таким, что большинство из 1 609 827 поставленных винтовок (заказ был много большим) приходилось «доводить» до ума уже в России. Так или иначе, но к концу 1916 года «винтовочный голод» был почти утолен.

Что же касается союзников и противников России, то их возможности по мобилизации национальной промышленности оказались более значительными. Франция подготовилась к войне хоть и не лучше, но французская промышленность сумела быстро развернуть производство оружия. Германия к середине 1916 года поставила его массовое производство на поток с привлечением не только частной оружейной, но и гражданской промышленности, подняв выпуск одних только винтовок в 10 раз. Таким образом, Первая мировая оказалась не просто войной машинного периода, но и первой «войной заводов».