К.С. Петров- Водкин. Портрет В.И. Ленина. 1934.

Вчера я получил 4 номер журнала «Культура и время» за прошлый год. Там прочёл статью О.А. Уроженко «Феномен культуры в свете философии космической реальности». В этой статье автор даёт анализ портрета В.И. Ленина 1934 г. кисти К.С. Петрова-Водкина.

«Глухое без окон коричневое пространство, словно пещера, окружает фигуру. У тех, кто знаком с наследием семьи Рерихов, подобное решение не может не вызвать образ «коричневого газа», плотным кольцом окружившего Планету и лишившую её животворительного энергообмена с дальними Космическими мирами. Невыносимая нагнетённость, состояние «духоты земной», «духоты духовной» земного удушья подавляют. Даже смутно белеющая на стене карта России, блики справа и слева не перерастают в образ окна, двери – проёма в другое пространство. В этой среде нет места даже глотка свежего воздуха.

Ленин изображен фронтально сидящим, зажатым зелено-коричневым объёмом письменного стола. Но… художник одел своего героя в светлую рубашку, словно сотканную из сложных вибраций мазков света. . Из этого легкого, излучающего Свет пятна, как из пространства души, из глубин сердца, из недр сознания, питает героя Верхний Путь. Оттуда спускается сакральный, сокровенный спасительный Вдох; Туда – посылается, уходит трансмутированная энергия Выдоха. Идёт мощнейшая героическая деятельность, труд сотрудничество.

Подчеркивает, буквализирует образ глубокого вдохновенного творчества, низводит его с надземных высот в сферы более близкие нам лирико-поэтических звучаний положенный живописцем на край стола томик Пушкина и лежащий прямо перед фигурой героя лист с чётко прочерченными кистью художника строками стихотворного текста. Над ним в его руке карандаш. Выписывал ли? Писал ли сам? Подчеркивал ли? Но так или иначе, образ, присутствие Поэта, обладающего даром проникновения в далёкие глубины механизма вдохновения, который он щедро выплеснул в стихотворении «Пророк» (1826), веет , осеняет, живёт в художественной реальности портрета.

Наконец, кульминация – тщательно прописанный, устремлённый на зрителя взгляд героя. Сила мысли, сознательная воля сосредоточены в этом немом взглядо-мысле-действии. Петров-Водкин фактически визуализирует строки из книги «Община» входящей в философское наследие Рерихов: «Монолитность мышления бесстрашия создала Ленину ореол слева и справа. Даже в болезни не покинуло его твёрдое мышление. Его сознание , как в пещеру, сосредоточилось, и вместо недовольства и жалоб он удивительно использовал последнее время. И много молчаливой эманации воли посылал он на укрепление дела. Его последние часы были хороши. Даже последний вздох он послал народу. (…) Ленин – это действие, но не теория».

Сложнейшая партитура чувства героического у одного из самых сложных и противоречивых «героев нашего времени» оказалась выразительно «записанной», «запечатлённой» в живописном мире Петрова – Водкина».

Анализ, конечно, интересный, но я бы дал слово и самому К.С. Петрову- Водкину. В январские дни 1924 года Петров-Водкин в числе нескольких художников оказался допущенным для зарисовок к гробу Ленина. Тогда им был сделан рисунок, воспроизведенный в журнале "Красная нива" (1924, № 6), а вслед за тем - картина "В.И.Ленин в гробу" (1924, ГТГ), суховатая по живописи и строго документальная по самому своему замыслу.

Мысль написать Ленина не оставляла с тех пор Петрова-Водкина. В 1934 году он реализовал ее, создав портрет Ленина, сидящего за письменным столом над раскрытым томиком стихов Пушкина (а не над листом бумаги). Характерный для его живописи поздних лет подробный "литературный сценарий" портрета Петров-Водкин изложил в одном из своих выступлений: ". мне хотелось дать Владимира Ильича живым - дать уютную обстановку, где он сам с собой. Он, конечно, читает Пушкина, а затем ляжет спать. Я даже придумал, что ему дать читать. Это "Песни западных славян", так как мне казалось, что эти вещи должны действовать сильно и остро…"

А теперь давайте-ка вспомним, что такое 1934 год. Этот год начался XVII - м съездом ВКПб (26.01 – 10.02), определившим основную политическую задачу второй пятилетки – окончательную ликвидацию капиталистических элементов, а закончился убийством Кирова (1.12.34), которое и послужило спусковым крючком этой «окончательной ликвидации». Именно на этом съезде Сталин получил абсолютную власть над страной, именно с 1934 года историки ведут отсчёт того, что называлось культом личности Сталина.

Вот что вызвало к жизни этот портрет. Да, формально, в год 10-летия смерти вождя, написавший В.И. Ленина в гробу художник как бы даже и обязан был вернуться к данной теме, но юбилейные полотна пишутся совсем по другим канонам. Это не юбилейный портрет к 10-летию смерти вождя, это явление живого В.И. Ленина народу в год начала сталинских репрессий. Этот портрет – весть от Ленина.

Все знают, «Гусли, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине», (фр. «La Guzla», «Гузла», «Гузля», «Гюзла») — литературная мистификация, созданная французским писателем-романтиком Проспером Мериме и изданная им анонимно в 1827 году. Представляет собой будто бы песни юго-западных славян, якобы собранных на Балканах и переведённые на французский язык с иллирийского (сербского) прозой. Мистификация оказалась успешной: за настоящий славянский фольклор «Гусли» приняли и Адам Мицкевич, и Пушкин, причем последний переложил 11 баллад из сборника[1] на русский стихами и издал под заглавием «Песни западных славян».

Вот так они начинаются.

Король ходит большими шагами Взад и вперед по палатам; Люди спят — королю лишь не спится: Короля султан осаждает, Голову отсечь ему грозится И в Стамбул отослать ее хочет.

Часто он подходит к окошку; Не услышит ли какого шума? Слышит, воет ночная птица, Она чует беду неминучу, Скоро ей искать новой кровли Для своих птенцов горемычных.

Не сова воет в Ключе-граде, Не луна Ключ-город озаряет, В церкви божией гремят барабаны, Вся свечами озарена церковь.

Но никто барабанов не слышит, Никто света в церкви божией не видит, Лишь король то слышал и видел; Из палат своих он выходит И идет один в божию церковь.

Стал на паперти, дверь отворяет. Ужасом в нем замерло сердце, Но великую творит он молитву И спокойно в церковь божию входит.

Тут он видит чудное виденье: На помосте валяются трупы, Между ими хлещет кровь ручьями, Как потоки осени дождливой. Он идет, шагая через трупы, Кровь по щиколку - ему досягает.

Горе! в церкви турки и татары И предатели, враги богумилы. На амвоне сам султан безбожный, Держит он наголо саблю, Кровь по сабле свежая струится С вострия до самой рукояти.

Короля незапный обнял холод: Тут же видит он отца и брата. Пред султаном старик бедный справа, Униженно стоя на коленах, Подает ему свою корону; Слева, также стоя на коленах, Его сын, Радивой окаянный, Басурманскою чалмою покрытый (С тою самою веревкою, которой Удавил он несчастного старца), Край полы у султана целует, Как холоп, наказанный фалангой .

И султан безбожный, усмехаясь, Взял корону, растоптал ногами И промолвил потом Радивою: «Будь над Боснией моей ты властелином, Для гяур-христиан беглербеем» . И отступник бил челом султану, Трижды пол окровавленный целуя.

И султан прислужников кликнул И сказал: «Дать кафтан Радивою! -Не бархатный кафтан, не парчовый, А содрать на кафтан Радивоя Кожу с брата его родного». Бусурмане на короля наскочили, Донага всего его раздели, Атаганом ему кожу вспороли, Стали драть руками и зубами, Обнажили мясо и жилы, И до самых костей ободрали, И одели кожею Радивоя.

Громко мученик господу взмолился: «Прав ты, боже, меня наказуя! Плоть мою предай на растерзанье, Лишь помилуй мне душу, Иисусе!»

При сем имени церковь задрожала, Все внезапно утихнуло, померкло, — Все исчезло — будто не бывало.

И король ощупью в потемках Коё-как до двери добрался И с молитвою на улицу вышел.

Было тихо. С высокого неба Город белый луна озаряла. Вдруг взвилась из-за города бомба , И пошли бусурмане на приступ».Фигура Ленина, сидящего в белой рубашке за столом, почти касается головой верхнего края взятого в ширину полотна. Как будто выходит из него. Такому эффекту способствует и идущее от принципов столь излюбленной Петровым-Водкиным "сферической перспективы" совмещение двух точек зрения - несколько снизу - на портретированного, и, наоборот, несколько сверху - на плоскость стола с книгами и бумагами. Все в портрете естественно приковывает взгляд зрителя к крупной, скульптурно вылепленной голове Ленина с куполом лба над очень широко расставленными глазами - глазами человека, провидящего кровавое будущее России. Именно благодаря широко расставленным глазам, перед которыми встала ужасающая картина, прежде всего обращающим на себя внимание, портрет (Картинная галерея Армении) поначалу кажется не очень похожим, но чем дольше в него всматриваешься, тем больше всплывает в нем внутреннее, образное сходство. (Да и глаза, по мере созерцания картины, становятся на место, сходятся ближе к переносице, делая лицо Ленина ещё более выпуклым сильно выдающимся из поверхности полотна, объёмным.)

Таким облик Ленина стал уже через 10 лет после его ухода в мирах иных. Таким он и привиделся К.С. Петрову-Водкину, знатоку и страстному любителю Пушкина, чтобы предупредить его и народ о пришедших ужасных временах правления того, кто тенью встал из-за спины Ленина, из самых низких слоёв иного мира.

Так и в этой пророческой картине К.С. Петров-Водкин снова заявил о себе как о древнерусском мастере, каким-то чудом попавшим в ХХ век.