Рябов, “Община” и другие. Возрождение анархического движения в СССР (1986–1988) часть 6

[Как я стал неформалом. Лекторий. Подпольная маёвка. Незаконная демонстрация по ул Горького (Тверской) под черным флагом. Раскол ФСОК. Студенческий недопрофсоюз ОК СУМ (Оргкомитет Союза Учащейся Молодежи). Вопросы и Ответы.]

Тут я должен сказать о самом себе, если Вы еще не совсем устали, потому что для меня это было такой пограничной ситуацией. Может Вас интересует, как становятся неформалами. Потому что для меня это стало таким моментом истины. Сейчас это говорить смешно, повторяю, учитывая все дальнейшее, но надо смотреть на события изнутри них самих.

Что я из себя представлял к осени 1987 года? Со школьных лет я очень негативно относился к окружающему обществу. Я слушал Галича и т.д. Но я не был каким-то политическим активистом. Я пришел на первый курс истфака МГПИ. Первый год я еще учился, потом уже нет, как понимаете, не до этого было. До меня стали доходить слухи что-то рядом происходит. Я с упоением присутствовал на дискуссии по сталинизму, она меня потрясла. Среди моих знакомых было несколько членов Общины: Таня Титова, которая меня пригласила на первый лекторий Общины, Саша Шершуков, ныне видный чиновник официальных профсоюзов.

Я помню такую сцену, которая меня глубоко потрясла. Я даже написал о ней в журнале Автоном. Весной 1987 года он уходил в армию, тогда ребят забирали в армию. И я знал, что его завтра забирают в армию. Я знал, что вчера были проводы. Я тогда не вылезал из исторической библиотеки, естественно. Я там сижу, смотрю Саша появляется. Смотрю, он берет книжку Бакунина. Такая немая сцена. Я открываю рот и говорю ему: “Саша, ты ведь завтра уходишь в армию”. -Я два года не смогу читать Бакунина. Я хочу начитаться перед армией. Я помню, это меня сильно впечатлило. Человек, который вместо того, чтобы пьянствовать, предаваться каким-то крайностям, в последний день своей свободы тратит на чтение Бакунина. В общем, это меня поразило.

Потом меня звали на эту августовскую конференцию ФСОК, но я не был на ней по глупости, пропустил.

Но у меня уже был свой скромный опыт неформала, автономный от Общины. У нас образовалось что-то вроде кружка небольшого с однокурсниками. Я учился на 2 курса моложе Исаева, Шубина. Я на 4 года их моложе, поскольку они служили в армии, а я нет, то так получилось. И мы начали издавать первый самиздат. Первый мой опыт самиздата — это был журнальчик тиражом 5 экземпляров. Он назывался “Сетуньский вестник” потому, что истфак тогда находился на Сетуни. Делала его группа товарищей. Мы сделали два номера.

В октябре 87 года меня начинают приглашать на лекторий Общины, о котором я расскажу. Потихоньку я втягивался в общественную деятельность. И вот в октябре 87 года, но я всё еще двумя ногами стоял на почве обычного советского человека.

Для меня несколько недель, которые радикально всё поменяли, поменяли мою жизнь, мировоззрение и т.д. Вот что собственно случилось. Я сидел как всегда в исторической библиотеке и беседовал с Лешей Плотниковым. Леша был членом Общины, однокурсник Исаева и Шубина, такой замечательный историк. Я показывал его портрет вместе с Тупикиным. Именно Леша Плотников потряс тогда меня тем, что объяснил мне, что Петр I был плохой, а не хороший, как я всегда думал. Вот он, Алексей Борисович Плотников — замечательный человек. Смотрю, вбегает Исаев, я знал как выглядит Исаев, хватает под руку Лешу Плотникову и куда-то утаскивает, беседует с ним. Потом Леша через час или два возвращается и говорит “вот мне дали такую листовку”. Листовка — обращение, что “Мы услышали, что что-то происходит с Ельциным. Мы за гласность. Именно такие как Ельцин заставляют верить в дело перестройки”. Какое-то обращение на верх. А еще ничего не известно. Это еще октябрь, а станет известно все в ноябре. Леша говорит: “Я не знаю, что с этим делать? Вроде надо написать, подписать”. Я говорю: “Давай мне эту листовку”. Я развил бурную активность.

Вы спросите, что мне Ельцин. “Что ему Гекубе?”, как говорится у Шекспира. Дело в том, что я еще не читал Оруэлла, но я знал одну важную вещь. Помните, у Оруэлла говорится мысль-преступление не ведет к смерти, оно и есть смерть. Я чувствовал себя энаковым, я понимал, что наступает катастрофа, наступает какая-то расправа, наступают времена снова сталинизма, о которых я уже слышал. И то, что происходило вокруг Ельцина, мне казалось таким знаком и надо срочно что-то делать.

Я начал развивать активность. У нас была педпрактика в школе. Я пришел к своим одногруппникам и сказал: “давайте, подпишем бумажку”. Они сказали: “да, ты, что! Это слухи. Еще ничего не известно”. Это замечательно! Пока не случилось еще рано, а когда случилось — уже поздно.

Вообще, я для себя открыл массу вещей. Я открыл, что такое советский конформизм, например, и еще очень много измерений реальности. Действительно, за несколько недель я из ребенка стал взрослым человеком и стал собственно неформалом, еще не анархистом, правда.

Когда стало известно, что что-то происходит, началась эта атмосфера травли, этот пленум, на котором Ельцин кается, а все его ругают, я опять выступил перед группой.

Вообще, я видел удивительные вещи. Я знал, что люди бывают: умные и глупые, добрые и злые. Но тут я увидел, что в людях есть какое-то третье измерение, кроме этих двух, — надежный и ненадежный. Можно быть добрым и умным, но при этом можно быть предателем и слабаком и т.д. Например, мы шли с моим тогдашним приятелем на факультет и я ему сказал: “Я написал стихотворение”. Плохое стихотворение, такого антисоветского характера, “Светофор” по поводу дела Ельцина. Он сказал: “Прекрасное стихотворение”. Я его вешал. Потом он беседовал с начальством факультета, прибегал через час и мне говорил: “Сними свой гнусный пасквиль”. Я понимал, что идейно он со мной, но он боится. И это было ужасно. Я пытался обращаться к разным людям, но мне все говорили: “Ты не один. У нас есть начальство, у нас есть другие товарищи. Все за тебя отвечают”. Я понял, что человек в этом ужасном обществе связан круговой порукой, что ничего нельзя сделать, ты — заложник.

Я выступил перед группой и сказал: “Давайте напишем письмо в там какую-ту газету”. Все сказали: “Давай. Ура!” Все поставили подписи, а потом стали подходить и говорить: “Знаешь друг, нет, убери мою подпись. Чего-то я не хочу связываться”. И у меня было ощущение какой-то абсолютной безнадежности. Я помню, какие-то ребяческие штуки, мне было 18 лет, только, только исполнилось. Я ходил в черной рубашке, писал на всех досках нашего факультета слово Ельцин. Это, конечно, ребячество. В конце концов я понял, что ничего не будет и что я один, что никто ничего не готов делать.

Хотя, повторяю, какие-то начальники из начальства КПСС приезжали на к нам факультет, бегали, смотрели нет ли здесь восстания. Все стояли на ушах, не занимались, а обсуждали в курилках. В общем, все стояли на рогах. Но было понятно, что так все уйдет в никуда.

В итоге я нашел двух заговорщиков, готовых действовать. Один так и остался 27-м бакинским комиссаром. Вы знаете, был такой Микоян Анастас, которого не расстреляли, и он потом прожил долгую, счастливую жизнь. И о нем говорили, что “От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича”. Один наш товарищ поддержал нас морально, а второй был готов действовать. И мы с ним хотели что-то сделать напоследок прежде чем сесть.

Мы были еще те подпольщики. Я был абсолютное дитя, я не знал ничего: ни Москвы, ни как действуют подпольщики. Тем не менее. Я купил пульверизатор с краской. Я напечатал 8 листовок. Там был любимый мною поет Саша Черный. У него есть такое стихотворение 1907 года “До реакции”. Знаете, что там написано?

“Дух свободы… К перестройке

Вся страна стремится,

Полицейский в грязной Мойке

Не топись, охранный воин,-

Полицейский! будь покоен -

Старый гнет вернется…”

Как понимаете, слово “перестройка” здесь здорово выглядит. Я сделал листовки такого рода. Взял пульверизатор и мы с товарищем, которого звали Сергей Кашин, сейчас он уже умер, однокурсником, решили действовать.

Начали мы действовать с нашего райкома партии, он же всё остальное: там и местный совет и т.д., на Речном вокзале, где мы жили. Мы пришли к нему и написали на нем это революционное слово из 6 букв — “Ельцин”. Потом мы поехали в центр и написали это слово на новом здании МХАТа пульверизатором. Мы пошли дальше и я спросил: “Что это за улица?”. Он сказал: “Как какая улица? Улица Горького”. Я был до такой степени девственен, что даже не знал, что это главная улица Москвы. — Что это за здание? — Моссовет. Я сказал: “Давай повесим на Моссовете листовку”. И мы наклеили на Моссовете листовку. Это был день. И мы — два непуганых идиота, шли под гору. Мы подошли к какому-то театральному киоску с билетами и стали наклеивать еще одну листовку. Тут за нас выглянули два здоровых мужика, закрутили нам руки за спину. Это было первое из 46 задержаний на сегодняшний день.

[FUTR 47 задержание. 10 октября 2017 года после прочтения лекции в Барановичах, до этого лекция «Либертарная социальная мысль последней трети ХХ-начала ХХI в.”» в Гродно была прервана ОМОНом на 15 минуте, Петр Рябов был задержан на вокзале, когда ожидал поезда в Москву. 11 октября Барановичский городской суд дал Петру Рябову 6 суток по статье “Мелкое хулиганство” (ст. 17.1. КОАП РБ) за то, что якобы выражался матом(он нецензурно не выражается и говорит выразившемся, что это его недостойно) и якобы распространял экстремистскую литературу (с собой у него было 11 книг по анархизму). Рябов объявил голодовку. 11 октября Рябова после отбытия шести суток административного ареста депортировали из Беларуси. Ему также запрещено в течение 10 лет посещать Белоруссию.

В 1990-х годах во время марша против строительства АЭС в Белоруссии Петра Рябова также задерживали на 6 суток.]

Это было два кгбешника. Они очень радовались улову и говорили, что мы только вчера приехали из нашего Архангельска, ходим по городу, смотрим, а тут такое происходит. Я тогда еще не знал, что положено в таких случаях кричать “долой” и т.д. Я брел уныло. Какие-то бабки останавливались и в ужасе смотрели как нас ведут с заломанными руками по улице Горького под горку. Повели нас на Огарева 6, т.е. главное место дракона. Я не знал, расстреляют нас сразу или не сразу. У нас была такая мысль закончить с Сергеем, когда все наклеим и напишем, пойти к Кремлю, там где Горбачев каждый день ездит, и написать лозунг там, где сел Матиас Руст незадолго до этого на мосту. Чтобы каждый день видел он нашу несмываемую надпись. Мы не дошли до Кремля. Всё, что мы успели, я Вам рассказал. Это был чисто экзистенциальный акт. Я понимаю, что это выглядит совершенно идиотски. Но простите 18-летнего пацана.

Зато потом всё было очень интересно. Приехала куча кгбешников. Они нас долго допрашивали. Допрос был бесконечно комичен, как я сейчас понимаю. Например, когда меня начали допрашивать, кгбешник начал перечислять тысячи статей. Я в ужасе думал, что эти те статьи, которые мне шьют, но потом оказалось, что это статьи кодекса, где описываются мои права. Потом он с удивлением обнаружил у меня в сумке карту. Он сказал: “Вы по карте шли?” Потом оказалось, что это контурная карта. У нас был помешенный на географии преподаватель средних веков. Он развернул и там с удивлением обнаружил завоевание арабов в VI веке нашей эры. Он решил, что это какая-то конспирация, по которой я пошел на дело. Все это было невероятно комично, но мне тогда было не до смеха, я понял, что я на месте должен умереть достойно как положено борцу с режимом. Полдня меня допрашивали и моего товарища. Потом нас отпустили.

Потом началось, конечно, нечто неприятное. В другое время понятно чем бы все закончилось, но тогда это было странное время. Нас начали промывать, т.е. стали таскать по разным начальствам факультетскому. И тогда я увидел такую интересную штуку, о которой я сказал, что есть мысли, есть ум, есть доброта, а есть что-то еще. И мои товарищи, которые думают как я, сочувствуют мне, они все от меня отрекаются. Они перепуганы. Они говорят: “Ты должен покаяться. Мы должны тебя осудить, ты же понимаешь.”

Меня вызывает начальство и говорит мне: “Ты же понимаешь. Логика какая. Ельцин выступил против партии. Ты — комсомолец. Комсомол помощник партии. Ты должен выйти из комсомола и уйти из института». Всё логично. Я пытаюсь что-то возражать. Мне говорят: “Мы же все понимаем”. Меня вызывают к главному секретарю парткома нашего ВУЗа и с ужасом понимаю, что он боится меня больше, чем я его. Он думает, что за мной стоит 100 человек, который сейчас придут и разгромят его партком. Странное время, повторяю, когда обе стороны напуганы до полусмерти.

Это было время, когда я очень сильно повзрослел. Время, когда я шагнул в какую-то пропасть, в которой нахожусь до сих пор, в том смысле, что это был какое-то экзистенциальное решение. Забавно, когда заставили мою группу меня осудить, я очень защищался, мне влепили строгий выговор с занесением в комсомольскую карточку, но тогда меня не исключили. Потом меня трижды пытались исключить из института по разным поводам. Это была первая попытка. Это была мясорубка для молодого организма, но очень полезная. Забавно, что меня полгода не принимали в Общину потому, что меня воспринимали как экстремиста, который опозорит их замечательную организацию своим пребыванием. Вообще, у меня был имидж какого-то безумного радикала, что довольно странно. Впоследствии меня называли “моральный деэсовец” только за то, что я ходил на неразрешенные митинги ДемСоюза потому, что считалось что это экстремизм. Только в марте 87 года я стал полноценным членом Общины. Это про дело Ельцина.

Я рассказал о своей скромной персоне для того, чтобы Вы как-то представили себе мотивы человека, приходящего в неформальное движение. Здесь не чем хвастаться, скорее стыдиться.

С осени 1987 года начинается еще кое-что. Мало того, что выходит журнал Община, мало того, что проходит политтеатры, мало того, что существует группа Альянс, начинается ещё одна важная штука — лекторий. Удалось как-то по комсомольской линии получить помещение на Профсоюзной, какой-то подвальчик. Это называлось клуб Факел. И каждое воскресенье на Профсоюзной собирались десятки мальчиков и девочек. Попутно раздавали самиздат, свежую Общину и т.д. Шли в этот лекторий и там читали лекции. Лекции были о сталинизме, об ужасах советского общества, о социалистической мысли, о Парижской коммуне. Я сначала ходил очень быстро как посетитель, записывал. Первый год лекторий вел Шубин, а потом он это повесил на меня. И 20 лет я тащил ту обузу на себе. Если бы я знал только! Сначала это называлось лекторий Общины, потом лекторий КАС, потом беспартшкола КАС, потом муравинские четверги, потом вторая беспартшкола. Только в 2006 году я сказал: “все хватит, ребята. Пусть новое поколение такие вещи делает”. Впоследствии это станет моей повинностью на 20 лет организация всяческих лекториев, кружков и всего подобного. Но это будет чуть позже.

Надо сказать, что у Общины был внешний лекторий, о котором я сейчас рассказал, он происходил раз в неделю, туда собирались десятки людей, жадно желавших что-то узнать. И был внутренний семинар. 2 раза в неделю происходили собрания Общины. И тут Исаев пошел по пути первого интернационала. Как Вы помните, первый интернационал сочетал свои конгрессы, там решались практические вопросы и один теоретический. И так же у нас. Прежде чем обсуждать практические вопросы ставился какой-нибудь теоретический вопрос, т.е. был внутренний семинар Общины помимо внешнего, например, вопрос о революции как к ней относимся или что-то в этом роде. Жизнь была очень бурная: постоянные выступления, поездки, лекторий, выпуск журнала, внутренний семинар Общины, внешний лекторий. Очень бурный 1987 год, наконец-то, мы его завершаем.

В начале 1988 года была предпринята первая робкая попытка как-то легализовать анархизм. Клуб Община не был анархистским. Его ядро симпатизировало анархизму. Исаев симпатизировал анархизму. Альянс — группа школьников, считали себя анархистами. Но очень многие члены Общины, тогда не было жесткой дифференциации, были просто такими нонконформистами. Некоторые из них испытывали вполне либерально-демократические взгляды, некоторые патриотические. Впоследствии, когда Община трансформировалась в анархистов, многие не пошли туда. Это был долгий путь этого каминг аута, выхода из себя, объявления себя в качестве таковых анархистов.

Весной 1988 года был забавный эпизод. Пришли слухи, что в Пскове есть какие-то анархисты и будет какой-то съезд анархистов и там есть хиппи, коммуна. Потом оказалось, что это очень преувеличено. Лидеры Общины: Исаев, Шубин и другие решили поехать на этот съезд.

И у Исаева, который тогда еще тесно сотрудничал с профессорами: Антоновым, Пирумовой, а которых я говорил в прошлый раз, возникла идея создать красивое название, которое жалко, что тогда не прижилось, это такая переходная штука, Всесоюзное Общество Любителей Анархизма в Неформальном Движении. Получается ВОЛАНД. Булгаковские ассоциации. Красивое словечко. Это так осталось мертворожденной аббревиатурой. Всесоюзное Общество Любителей Анархизма в Неформальном Движении. Мы не анархисты, мы — любители. Мы изучаем, мы занимаемся, мы прикалываемся, нам симпатично это. Это не ответственно, не так страшно. Может любителей посадят не на 10 лет, а всего на 3.

Ребята съездили в Псков, выяснили, что там какой-то один хиппи, который выдал себя за съезд анархистов, ничего не произошло. Так осталось одним из мечтаний того времени, бурного на разные идеи. Согласитесь, слово “ВОЛАНД” красиво звучит.

Я бегу дальше, дальше, дальше. Дальше наступает 1988 год. Община и журнал разрастаются, работа её разрастается, работают разные секции, производственного самоуправления, педагогическая в меньшей степени, проходит работа лектория, постоянно какие-то дискуссии, политтеатры. «Община» все больше выходит за рамки одного факультета, одного института, уходит в страну и мир. Продолжает существовать широкая сеть ФСОК.

И дальше очень важная дата — 1, 2 мая 1988 года. Что это за дата? В эти дни, во-первых, возник ДемСоюз, о чем я говорил, партия. Было решено собрать без разрешения комсомола, партии, правительства, подпольный съезд ФСОК в подмосковном лесу, под Домодедово. Собралось человек 100–150 неформалов. Ночевали. Пели интернационал. Обсуждали что-то, принимали какие-то резолюции, писали какие-то прошения к партии и правительству. Всё было очень законопослушно. Собрались независимо от партии и правительства, но писали партии и правительству какие-то прошения. Я Вам покажу несколько фотографий того времени. Кстати, самое время, замечательная книжка Шубина [Часть 2 Литература]. Тут есть несколько фотографий и у меня есть несколько личных фотографий, в том числе несколько довольно пикантных как Вы сейчас увидите. Мы идем с этого мероприятия 1, 2 мая, маевки ФСОК, впереди Исаев и Женя Реут, там моя голова, но она почти незаметна, и этот транспарант, а на транспаранте та самая фраза из Бакунина “Социализм без свободы, свобода без социализма”.

Мы как раз идем с этой маёвки.

В связи с маевкой замечу одну смешную историю. С осени 1987 в нашем лектории стал появляться один очень странный человек. Он был кудрявый, совершенно неадекватный. О чем бы ни шла речь он вставал и говорил, и говорил, и говорил. Мы его просили удалиться, говорили что не по теме. Он говорил, мы его выводили. Я сам его несколько раз выводил. Впоследствии оказалось, что это Владимир Жириновский. Я думал, вот станет о президентом, вспомнит, что я его несколько раз применял физическое насилие в его глубокой молодости, вот и поставит меня к стенке. Так вот Жириновский приперся к нам на эту маевку ФСОК. У меня даже есть фотография, как мы с Шубиным пытаемся обратить его в бегство. Сейчас я Вам покажу несколько фотографий с этой маевки ФСОК. Жириновский был совершенно одинокий странник, который искал себя, несомненно он был связан с КГБ, но это отдельная история, о которой можно долго рассказывать. На одном съезде неформалов он встал и провозгласил, что он создал пока в единственном числе, он сам, Социал-Демократическую партию, прочитал ее программу из одной страницы. Он сказал, что в партии он один. И там я запомнил 5-й пункт “Национальный вопрос”: национальный вопрос в России снимается с повестки дня. Т.е. это была полная шиза, но это был невероятный напор, энергия и т.д. и деятельность.

Сейчас покажу фотографии с маёвки, в том числе мы с Жириновским, исторические фотографии. Вот это общий план на маевке, все люди беседуют. Те, кто знают этих людей, очень удивятся. Это Тупикин с бородой, солидный. Это я. Знаете, кто это совсем молодой человек в очках? Это Ярослав Викторович Леонтьев, если кто его сейчас знает. Это вот как раз Жириновский, я, Шубин. Мы пытаемся как-то выставить Владимира Вольфовича с нашего мероприятия. Я не буду сейчас рассказывать историю Жириновского и его ЛДПСС (Либерально-Демократическая партия Советского Союза), которая возникнет в 90-м году, это отдельная история.

Прошла маевка ФСОК. Для нас было важно то, что мы можем собраться без партии, без комсомола, сами, в лесу подпольно пусть и очень законопослушно. В это же время возникает ДемСоюз.

В мае 1988-го Исаев нам говорит: “кажется мы уже дозрели до того, чтобы устроить несанкционированную демонстрацию”. В это время начинаются демонстрации по всей стране, в разных городах под лозунгом как обычно “даешь злых бояр, да здравствует добрый царь”. В Самаре, тогда в Куйбышеве, выходят 30 тысяч человек и сносят местного секретаря парткома и его снимают. Начинаются такие страшные волнения, прорывает всю страну. Начинается то недовольство, которое столько зрело и не только в межнациональные сфере. По всей стране происходят огромные митинги, направленные против злых бояр, т.е. местных начальников, и за доброго Горбачева. В это время приближается такое явление как 19-я партконференция, от которого многого ожидали. Происходит куча митингов экологов. Экологи собираются не на маленькие митинги, а в центре Москвы по несколько сот человек.

В это время выясняется, что есть временные правила проведения шествий, митингов и демонстраций, которые фактически не разрешают проводить шествия. Мы начинаем делать листовки против них. И вот возникает идея сделать демонстрацию несанкционированную против этих временных правил, запрещающих демонстрации, за честные выборы на партконференцию, т.е. лозунги довольно умеренные, но сама идея демонстрации. Демонстрацию сделать вместе «Общине» и такой группе как “Гражданское достоинство”, такая группа либералов, с которой мы тогда дружили.

Маленькое отступление. Из неформалов того времени вышло очень много людей, которые Вы сейчас хорошо знаете. Они как правило не исчезли. Например, среди этой группы “Гражданское достоинство” были Саша Верховский, сейчас он руководит центром Сова, который отслеживает фашистов и т.д., Толя Папп, Витя Золотарев. Скажем, если брать ФСОК, то Всеволод Луховицкий, тогда маленький, молодой человек, сейчас он возглавляет независимый профсоюз учителей в КТР. Была такая интербригада ЮКИ (юные коммунары-интернационалисты). Её возглавлял Андрей Бабушкин. Сейчас он видный правозащитник и яблочник. И т.д. Очень многие люди того времени они не пропали, прямо скажем, а продолжают активно действовать. Это был приход активных, неравнодушных людей в общественную жизнь.

И возникает сделать такое шествие под лозунгом “Свобода демонстраций” и честных выборов на партконференцию. Эта демонстрация была, конечно, знаковой.

Во-первых, несанкционированное шествие. Правда, мы подстраховались. Это было 28 мая 1988 года, а на следующий день прилетал Рейган. И мы думали, что перед прилетом Рейгана, если и будут убивать, то не очень сильно. Была такая слабая надежда, чтобы не позориться, если и убьют, то не мучительно.

Во-вторых, именно тогда мы придумали ту тактику демонстраций, которая до сих действует и неплохо действует, правда, при наличии мобильников она действует уже хуже. Смотрите. Было несколько человек, которые продумали маршрут, и широко по всем телефонам объявлялось, что в такое время 28 мая в 3 часа собираемся у памятника Федорову. Естественно, что у памятника Ивана Федорова в 3 часа была вся милиция Москвы. Но она была очень удивлена потому, что вот что происходило. Подходило несколько человек, был один разводящий, он брал их и уводил куда-то. Это было место, назначенное как место сбора, но с этого места люди расходились и только несколько человек знали где на самом деле и когда встречаться. Такая незатейливая штука, но мы её тысячи раз опробовали. Она очень хорошо действует против милиции. Т.е. люди собирались и тут же расходились. А в 4 часа все эти маленькие группки собрались уже совсем в другом месте, у входа в Большой театр.

Есть много фотографий с этого шествия. Они в есть в основном в книжке Шубина, но не только. Сейчас расскажу и параллельно покажу. Это было историческое шествие. Во-первых, мы много думали под каким флагом выходить. Транспарант понятно, про рабство и скотство. Впереди. Бакунин наше всё. Социализм без свободы, свобода без социализма. Это понятно. А флаг? Пока все думали, радикальные школьники из Альянса сделали черный флаг с красной звездой. Так впервые за 60 лет в Москве появилось черное знамя на демонстрации. Это, конечно, тоже было очень важный барьер. Впоследствии, когда нас мурыжили во всех инстанциях, потом нас после этой демонстрации вызвали в партком, прорабатывали, говорили, что это у Вас за такой флаг? Исаев сказал: “это флаг революционных сил Латинской Америки”, действительно, всякие никарагуанцы используют этот флаг, чтобы отмазаться. Мы-то все понимали, что это за флаг. Черный флаг с красной звездой появился. Это еще одна очень важная веха. Во-первых, несанкционированное шествие и очень успешное. Во-вторых, под черным флагом. Такой экзистенциальный опыт потому, что никто не знал, как быстро нас расстреляют.

«История появления чёрного флага на этой акции довольно комична. До самого последнего момента анархисты судили-рядили: пора или не пора? Поймёт ли народ? Поймут ли партнёры? В конце концов решили, что не пора. Решили сделать красный флаг с какими-то чёрными надписями, аббревиатурами и лозунгами, короче, что-то невнятное, не флаг, а транспарант на палочке. Федя с наброском флага поехал с последней конспиративной встречи к девчонкам, которые уже закупили ткань и иголки. Девчонки посмотрели на эскиз и ахнули. Шитья предстояло слишком много, к тому же они сочли эскиз некрасивым, неэффектным. Стоп! — сказали они. Мы же анархисты, значит флаг должен быть чёрным. Ну и ещё немного красной ткани мы достали на всякий случай. Из неё можно сделать что-то красивое. Но уж никак не буквы. Пусть будет звезда. Да, пусть будет пятиконечная звезда. Короче, на другой день, 28-го мая, когда Федя передал знаменосцам пакет с флагом, ребята на какие-то 3 секунды оторопели: флаг был чёрный. Совершенно чёрный. Без надписей и с красной звездой. А потом водрузили его на древко и стали размахивать. Размахивал и я.»]

Первая фотография — построение у Большого театра.

Вот это Леша Васильвецкий, о котором я говорил. Это Исаев. Тут надпись “не народ для социализма, а социализм для народа”.

Вот про рабство и скотство. Вот это Влад Тупикин с бородой, суровой. А вон там мелькает моя головка. Это фотография с этого шествия. У Шубина много фотографий. Шубин очень подробно рассматривает это шествие и даже прикладывает к нему карту маршрута. Вот несколько фотографий.

Вот у него есть специальная карта как мы шли по самому центру

Всё в первый раз.

Мы не знали, что будет. Нас собралось человек 100. Мы стали строить колонну. Тут Тупикин снимал с фотоаппарата, рядом с ним появился какой-то человек, который говорил в рукав: “строятся, поднимают флаги”. Влад, не раздумывая, схватил и со всей силы фотоаппарат, не пожалел, и разбил очки и рацию этому человеку, лишив его средства передачи информации. Мы построились и пошли. Мы прошли несколько сот метров. Мы шли от Большого театра к улице Горького (Тверской). Тут выскочил смелый милиционер, один, и сказал: “Всем стоять”. Мы в ужасе все стояли. Он в ужасе встал. Мы смотрели друг на друга, не знали что делать. Для каждого из нас это было в первый раз в жизни. Тут Исаев запел “Смело товарищи в ногу” и мы стали обтекать обалдевшего мента и пошли дальше. Потом я увидел, что идут какие-то старики с ужасом смотрят на наш черный флаг и говорят: “Дожили. Пираты по улицам ходят”. Всё это было, конечно, незабываемо. Мы шли, скандировали. Мы вышли на Горького (Тверскую) и прошли по ней к своему удивлению, мы были уверены, что мы не сможет пройти, до Пушкинской площади. Около Известей, сейчас там снова расчистили площадку, раньше там стояли ужасные Грабли, там была клумба и мы провели митинг. Мы не готовились к митингу. Мы были уверены, что нас разгонят раньше. Тем не менее, все начали выступать: Шубин, Исаев и другие. Вышла такая замечательная девочка Аня Золотарева из группы “Гражданское достоинство” и сказала: “Мне 17 лет. И за все 70 лет я ни разу не видела такого”. Все было очень эмоционально. Собралось несколько тысяч человек. И мы пригласили людей собираться на этом месте каждую субботу. И три недели там происходил Гайд-парк по субботам. Через 3 недели нас разогнали, свинтили, 12 человек задержали, Исаев получил штраф. Июнь 1988 года ушел в виде Гайд-Парка на этом месте.

[FUTR из ответа Петра Рябова, размещенного в конце этой статьи:

Мы митингуем так месяц, а потом нас разгоняет полиция. В какой-то момент в июне мы собираемся, а они всё блокируют. Мы пытаемся выйти, прорваться. Они хватают несколько человек. Но тоже не сажают, не расстреливают, а всего лишь дают штраф. Это было интересно, в конце июня 88 года, когда после 3 недель митингов около Известий собралось несколько тысяч человек и мы вдруг увидели, что милиция нас захватывает в кольцо, мы построились в колонну и стали его прорывать. В результате похватали некоторых наших товарищей, того же Исаева, а дальше произошел удивительный фантом. Приехал главный милиционер Москвы генерал Мыриков и у нас возникла идея взять его в плен. Мы его окружили и сказали, что мы сейчас берем в заложники пока не отпустят наших товарищей. Тогда было ощущение, что бесшабашное, раздвигаются горизонты, вчера еще нельзя, а сегодня можно, а попробуем. Кто кого возьмет. Государство или общество.]

Это был, конечно, прорыв. Новый опыт, первый раз шествие, первый раз черный флаг, мы это может, нас не задержали. Это тоже большое событие. Все идет параллельно, все эти процессы.

К лету 1988 года стало понятно, что ФСОК уже устарел, что он раздирается изнутри разными противоречиями, мы ушли далеко вперед, что нам надо создавать какую-то структуру вокруг Общины, что есть масса групп, с нами познакомился Подшивалов, питерцы, другие, мы все больше себя осознавали анархистами. Подшивалов призывал нас взять слово “анархизм” и альянсинцы и я уже считал себя анархистов. Многие колебались. Летом 1988 проходит последняя подпольная конференция ФСОК. Власть её запретила. Это было очень увлекательно как в фильмах про подпольщиков. Мы собираемся в одном месте, перебираемся в другое, всюду нас преследует полиция. В конце концов мы проводили съезд, это было замечательно, в каком-то самодеятельном театре. Среди парка стоит такая огромная деревянная изба, в ней сидит несколько сот человек, и вдруг заходит милиционер, смотрит на нас. И ребята, которые работали в этом театре, тут же выбегают и начинают разыгрывать сцену из пьеса Шатрова “Беседа Сталина с Орджоникидзе”. Это театр одного зрителя. Милиционер смотрит и ничего не понимает. Потрясающая сцена, шекспировская. Он смотрит 5 минут, потом уходит. Мы продолжаем нашу конференцию. Это всё было невероятно чудесно.

В результате ФСОК раскололся. Группы, которые симпатизировали Общине, которые себя считали народническими, либертарными, социалистическими, решили образовать некое более тесное объединение. Встал вопрос о названии. Как назваться? Первое название, которое было принято в августе 1988, АСФ (Альянс Социалистов-Федералистов). Это не пошло. Оно продержалось месяц или два. Решили, что нет. Что такое федералисты? Тогда возникло другое название Союз Независимых Социалистов (СНС). Тут же к нам подбежали социал-демократы, мы решили нет. К январю мы, наконец, решили назвать кошку кошкой. Об этом я расскажу в следующий раз.

Последние две мысли и мы завершим. Осень 1988 года уходит в поисках названия. В стране все время что-то происходит, но про это в следующий раз.

Еще одна вещь, которая начинается с весны 88 года, я о ней расскажу подробнее в следующий раз, к ней я имел прямое отношение помимо лектория, журнала — это студенческий синдикализм. Мы решаем создать студенческий профсоюз. Но сначала было задумано создать профсоюз студентов, школьников, аспирантов. Но школьники и аспиранты тогда к нам не потянулись, да и студенты, если честно, не очень. С мая 88 начинается тусовки группы ребят, которые хотят сделать независимый профсоюз студентов, школьников и аспирантов. С чего мы начинаем? С чего все тогда начинали? С прожектов, программ. Мы пишем устав, рассчитанный на многомиллионную организацию, хотя у нас полтора человека. Мы собираемся, пять человек из разных вузов, не только анархистов. Летом я был в археологической практике в Старой Руссе. Мы писали программные документы. Это называлось ОК СУМ (Оргкомитет Союза Учащейся Молодежи). Так он и остался ОК. Никакого СУМ не родился. Тогда же возникает другое смешное название. По-моему, Влад Тупикин его придумал, беседуя с кем-то из нас. Он сказал: “Как ваше кенгуру?” — Какое кенгуру? — Ну, СУМ, сумчатое. Впоследствии мы стали издавать газету “Кенгуру”, которая выходила тиражом 1000 экземпляров, и была газетой этого недопрофсоюза. В общем, возникает идея создать профсоюз, который будет побороться за права студентов, школьников и аспирантов у нас не оказалось. Май, лето, осень уходят на какие-то переговоры. Мы делаем какой-то информлисток. Мы пытаемся соединить разные студенческие инициативы.

Я тогда считался крайним радикалом и я говорил всё время, что нам надо включить в нашу программу идею забастовки. “Забастовка? Да, ты что. Нас сразу посадят. Забастовка — это экстремизм.” Чур, чур, чур. Слово “забастовка» казалось таким, как если бы я сейчас призвал к массовому теракту. Это считалось невероятным экстремизмом. Все на меня смотрели как на какого-то отмороженного человека. Как Вы увидите, не пройдет и полгода как мы устроим победоносную забастовку в нашем МГПИ имени Ленина. Но об этом уже в следующий раз.

Какие проблемы встали перед нашим недопрофсоюзом? Первая проблема, которая тогда лихорадила всех студентов Советского Союза, не важно: Украина, Беларусь, Прибалтика, Россия, Дальний Восток, технарь, гуманитарий. Это была проблема, связанная с милитаризмом. Тогда студентов брали в армию мальчиков, а девочек 3 года истязали гражданской обороной, не только девочек, но и мальчиков. Представьте, мальчик, его 2 года мучили в армии. Он возвращается, а ему опять говорят: “опять 3 года ходи на гражданскую оборону. Изучай 5 факторов атомного взрыва, автомат Калашникова”. Это было ужасно. Как Вы понимаете, на кафедрах обороны, на соответствующих кафедрах работали такие скалозубы, которые: ходить строем, этот предмет самый важный, он важнее в 100 раз, чем основные предметы курса. Т.е. маразм, насилие. Девочки у нас формально невоеннообязанные, но их 3 года мучают милитаризмом. Мальчики у нас прошли через армию, но их все ровно мучают милитаризмом. Чудовищное количество часов издевательства. Это вызывало волну недовольства. По всем городам, сначала далеким: Киев, Тарту, Дальний Восток, Омск, начинают прокатываться студенческие волнения против всего этого. И мы тоже решили с этим бороться. Это стало таким сюжетом, который получил дальнейшее развитие. Мы прошли классический ряд. Мы начали писать прошения наверх. Мы написали сначала в министерство образования, которым руководил такой министр Ягодин. Он отправил нас к министру обороны Язову. Министр образования послал нас к министру обороны, а министр обороны нас просто послал. Мы собирали подписи, нас посылали. И тогда мы дозрели до забастовки, но она будет уже в 1989 году, о чем я расскажу.

Помимо этого мы боролись против принудительной посылки на картошку. Мы боролись за отмену всех этих идиотских предметов типа научный коммунизм, научный атеизм. Я тогда начал сбор подписей в нашем вузе за снятие с него имени Ленина. Было сразу собрано несколько сот подписей. Времена становились все более, более либеральными. Правда, меня из-за этого в четвертый раз чуть не исключили, но все-таки не исключили снова.

В общем, совсем разные темы: картошка, идеологические предметы, милитаризм. Но милитаризм стал такой главной темой, на которой вырос наш студенческий синдикализм. 1988 год прошел в таких беседах, разговорах.

Давайте подведем итог. 1986–1988 год. Выход из подполья. Обретение некоей идентичности. Набор какого-то опыта. Дискуссии. Поиск единомышленников. Формирование принципов нашей организации, т.е. федерализм, работа во вне и уважение прав меньшинства. Журнал, который стал одним из лучших журналов перестройки и собрал тысячи людей вокруг себя. Эволюция названия: от ВОЛАНДА, нерожденного, через АСФ через СНС. Связи со шведскими синдикалистами-анархистами. Все это нас подталкивало к тому, чтобы признать себя тем кем мы есть. Почему я говорю про камин-аут, признать себя анархистами. Это страшное слово. Это происходит в начале 1989 года. Но обо всем этом в следующий раз.

В следующий раз я расскажу о последних 3 годах перестройки — 1989–1991. Расскажу как возникла, расцвела, а потом быстро отцвела, Конфедерация Анархо-Синдикалистов. Про Сиуду сегодня не получилось, расскажу в следующий раз. Простите, что всё, во-первых, очень долго, дольше, чем обычно. Во-вторых, сумбурно несколько.

Напоследок я вот, что хочу сказать, здесь есть разные фотографии, какие-то я показывал, можно посмотреть, потом здесь есть вырезки из официальной печати, какие-то я показывал, но можно посмотреть. Здесь есть журнал Община, есть копии, но есть поздние реальные. Здесь есть материалы иного рода: материалы, листовки. Уникальная вещь. Первый и в последний раз в конце 88 года я провел анкету среди членов Общины, где пытался выяснить их мотивацию, интересы, разные вопросы. Анкета была анонимная, но люди легко вычислялись потому как они отвечали. У меня есть 20 ответов, включая того же Исаева и других. Анкета, напечатанная на машинке. Такая доморощенная социология собственного производства. Это тоже ценный артефакт. В общем, я все это не убираю и можно будет посмотреть в конце. Но, если кто-то еще не умер, простите меня за почти 4-часовую лекцию. Много произошло за эти годы. И хотелось многое о чем рассказать, и о том, и о сём, и показать и то, и сё, и не впадать в абстракции или только примеры. В общем, я примерно обрисовал эпоху, людей, Общину, другие города. Наверное, я многое не успел, но я продолжу в следующий раз. Если к моему удивлению у кого-то остались силы на вопросы, то задавайте, только по теме, вопросы всемирного масштаба не нужно.

Вопросы и Ответы.

Вопрос: Была ли реакция на шествие в 1988 году в официальных СМИ?

Ответ: Нет. Только самые либеральные из всех либеральных изданий. Тогда было несколько таких изданий: “Новый мир”, который начинал печатать Оруэлла, “Огонек”, и газета, которая написала про это, “Московские новости” — самое либеральное издание. Только одно написало. Больше нет. Тогда очень скупо пробивалось. Отмечу, может кому интересно, может кто-нибудь сумеет найти. Тогда в 88 году в начале про нас сняли фильм. Приехал человек из Киева, Владимир Оселедчик [FUTR: режиссер, продюсер, например, сериал “День рождения Буржуя” ] с группой. Они за нами ходили, снимали. Сняли фильм “Община и другие, название не помню или так. [FUTR: И другие. Цикл документальных фильмов, СССР, Украинская ст. х/фильмов, 1987г.об/э, № 1120115–6 частей, № 3, № 1320746–3 части, Сценарий и режиссёр: В. Оселедчик, Жанр: хроника-документальный] Они были с нами на маевке, на демонстрациях. Этот фильм я даже видел пару лет в кинотеатрах Москвы. Сейчас его у меня, конечно, нет. Я не знаю, где его искать. Имейте в виду, что есть фильм, снятый именно тогда, весной 88 года.

Вопрос: Можно ли чуть более подробнее о принципе “работа во вне”

Ответ: Организация не замкнута на себя: вот мы есть, вот мы собираемся как секта и мы довольны собой и у нас правильные взгляды и нам ничего не надо и мы герметичны замкнуты от мира — нет. Быть активистом, быть неформалом, быть анархистом, потом это будет в КАС. Только 10% — это внутренняя работа: съезды, журнал, лекторий — это надо, поддержание идентичности, связей. 90% — это идти во вне. Скажем, я упомянул, студенческий синдикализм, группа, его ядро организаторов было 15 человек, из них было 3 анархиста, включая меня, остальные нет, но люди, которые хотели, чтобы развивалось студенческое движение, но фактически несколько анархистов играли решающую роль. Т.е. не принцип “тот, кто не с нами, тот против нас”, а принцип «всё, что способствует освобождению общества, развитию инициативы, всё анархично» и поэтому анархисты инициировали создание экологического движения в это время в стране и партия зеленых потом, например, потом рабочее, студенческое и прочее движение. Мы не замыкаемся, не уходим от мира, а мы наоборот идем в какие-то внешние сферы, в общественное движение, тогда оно было на подъеме, и вносим туда в него свою культуру, идеи: свободу, самоуправление, федерализм, делегирование и прочее. Вот в этом смысле.

Вопрос: другими словами, если мы будем говорить о феминизме и т.д., в каком-то смысле, замыкание от мира и уход в сектантство или нет?

Ответ: Не знаю, по-разному бывает. Просто я сказал, что многие политические группы, они вполне самодостаточны, создают какую-то свою субкультуру, свой язык, самодовольство, смотрят на всех как на гнусных обывателей или просто читают какие-то свои священные писания и считают, что они хранят истину и всё в своей незамутненности. У нас не этот случай. Это совершенно не секта. Вообще, для анархизма последующих лет очень характерно то, что Влад Тупикин назвал в одной из своих статей удачным словом “неприкосновение”, т.е. стремление как-то уйти от мира, сказать, что мир не такой совершенный как хочется, мы в этом не запачкаемся, этим заниматься не будем, тут люди несовершенны, тут у людей авторитарность, и вот мы останемся втроем, но со своими правильными взглядами, зато правильными. Тогда и позднее Община и КАС иначе рассуждали, иначе действовали, иначе строились.

Вопрос: Как относилось университетское начальство к Общине?

Ответ: Очень нервно. Повторю, начальство лихорадило. С одной стороны, оно было еще вполне советским: вот какие-то люди действуют вроде надо давить. С другой стороны, сверху говорят про перестройку, вроде не надо сразу давить. С третьей стороны, во многих случаях они думали, что за нами стоят миллионы, которые придут сейчас и их линчуют. С четверной стороны, Община постепенно интрировалась, как сказали бы троцкисты, во внешние структуры. Например, был такой человек со смешной фамилией Юра Московский. Все удивлялись, когда с ним знакомились и думали, что это псевдоним, но на самом деле это реальная фамилия. Мой однокурсник. Человек бесконечно далёкий от анархизма. Я уже говорил, что в Общине были люди не только впоследствии ставшими анархистами. Человек скорее совсем других взглядов, но активный. Он был в Общине, но в КАС не пошел. Община поставила его на пост секретаря комсомола факультета истфака. И Исаев сказал ему чудесную фразу: “Юра, бывают первые секретари комсомола, а ты будешь последним секретарем”. Это к вопросу, что некоторые низовые, официозные структуры были тоже иногда под нашим влиянием.

Я говорю, что реакция начальства была разной. Скажем, происходит “Дело Ельцина” — надо прореагировать. Комсомол говорил: “Исаеву, Гурболикову — выговор”, а низовая организация их посылает и говорит: “мы этот выговор не утверждаем”. В моем случае всё наоборот. Мои товарищи так перепугались, что надо выслужиться перед начальством, что они сами, не дожидаясь приказа, собрались и нас осудили и приговорили нас к этому выговору. С другой стороны, когда меня вызвали к главному партийному бонзе института, я увидел, что он меня боится и разговаривает в таком духе, что не в том духе, что я сейчас тебя раздавлю, букашка, а в том духе, что нельзя же так, крайности, там листовки.

Скажем, когда мы весной 1989 года начнем забастовку и захватим несколько помещений в главном корпусе для проведения студенческой ассамблеи, он придет и будет говорить “нельзя же действовать не парламентскими методами”. Мы ответили: “Да, действовали и будем действовать. Мы тут хозяева. Непарламентскими. Именно непарламентскими.”

Т.е. начальство, оно зависело. Это зависело от начальства, от его степени агрессивности, от ситуации. Не было установки взять и всех перестрелять. Надо было вроде журить, ругать, выносить ая, яй. В тоже время, повторяю, сверху шли какие-то непонятные сигналы. То Горбачев говорит перестройка, то Горбачев уехал, а Лигачев тут публикует статью Нины Андреевой “Не могу поступиться принципами”. Все тогда восприняли, что перестройке конец, всё, возвращение сталинизма. Оттуда все время поступают противоречивые сигналы. Т.е. вроде свобода, но в каких-то пределах, а в каких? И снизу всё бурлит. Поэтому начальству тогда не позавидуешь.

Надо сказать, что оно очень сильно перепугалось за перестройку и этот перепуг продолжался ещё значительную часть 90-х годов. Бюрократы были напуганы разбушевавшимся общественным мнением.

Вопрос: Получается где-то с 82 по 87 коренным образом изменился обществ…

Ответ: Да, до 86-го года те, кто потом составили ядро Общины, действовали в глубоком подполье. Они никак не проявляли себя во вне. Они собирались, они обсуждали, делали журнал в одном экземпляре и сжигали его. Таким выходом вовне явилась первая дискуссия о перестройке комсомола. Это была возможность выйти, искать единомышленников, высказать пусть в очень смягченном виде свои взгляды: делегирование, федерализм и прочее. И потом политклубы, потом политтеатры. На самом деле это время очень странное, т.е. всего можно было ожидать: что завтра всех перестреляют или завтра наоборот будет революция. Зоны свободы перетягивалась. Что-то дозволялось сверху, а что-то мы выхватываем под демонстрацию, берем и делаем сами явочном порядком. Мы митингуем так месяц, а потом нас разгоняет полиция. В какой-то момент в июне мы собираемся, а они всё блокируют. Мы пытаемся выйти, прорваться. Они хватают несколько человек. Но тоже не сажают, не расстреливают, а всего лишь дают штраф. Это было интересно, в конце июня 88 года, когда после 3 недель митингов около Известий собралось несколько тысяч человек и мы вдруг увидели, что милиция нас захватывает в кольцо, мы построились в колонну и стали его прорывать. В результате похватали некоторых наших товарищей, того же Исаева, а дальше произошел удивительный фантом. Приехал главный милиционер Москвы генерал Мыриков и у нас возникла идея взять его в плен. Мы его окружили и сказали, что мы сейчас берем в заложники пока не отпустят наших товарищей. Тогда было ощущение, что бесшабашное, раздвигаются горизонты, вчера еще нельзя, а сегодня можно, а попробуем. Кто кого возьмет. Государство или общество. Поэтому все это странно, особенно сейчас, в нынешнее мрачное время, вспоминать потому, что сейчас горизонты всё время сдвигаются, а тогда они немножко расширялись. Причем не только по доброй воли Горби, а в значительной степени могучего общественного движения. Правда, это общественное мнение манипулировалось, оно было законопослушным, говорило “Добрый царь, злые бояре”. Было огромное экологическое движение, антиатомное после Чернобыля, миллионы людей в нем участвовали. Кооперативы были отнюдь не только буржуинские, грабительские. Было много форм общественной инициативы. Другое дело, что в начале 90-х годов на ниве той чудовищной экономической депрессии, которая началась после реформ 91–92 годов, всё это исчезло и оказалось руинами. Но об этом я уже в свое время расскажу.

Вопрос: В чем заключалось взаимодействие групп, которые входили в ФСОК?

Ответ: Во-первых, было несколько изданий, которые считались изданиями ФСОК, например, «Община», «Хроника общественного движения» и др. Они рассылались именно по клубам, т.е. это была такая сеть. Во-вторых, происходили время от времени конференции. Первая была в августе, когда ФСОК была создана. Вторая была зимой 87–88 года тоже под эгидой комсомола в какой-то гостинице, то ли «Орленок», где-то здесь на Спортивной, под руководством начальства. Третья была это майская маёвка. Четвертая, тот подпольный съезд, про который я сказал, который оказался последним, который проходил в театре. Происходили съезды, шла переписка между группами, были созданы какие-то подразделения при ФСОК, например, была группа по борьбе с национализмом и фашизмом ещё что-то. Конечно, это была межгородская сетевая структура обмена информацией, которая состояла в том, что кто-то взаимодействовал, кто-то знакомился, съезжался на конференции, принимал какие-то общие бумаги. Это была такая площадка и сеть, внутри которой потом вызревали более твердые ядра, одним из которых стало анархическое ядро вокруг Общины. Другим центром был Кагарлицкий. Никогда не забуду, в конце 88 года огромный митинг где-то, не помню где, по-моему, на Крымском валу, выступает Кагарлицкий и говорит фразу, которую навсегда запомнилась своим идиотизмом. Он сказал: “Наступающий 89-й год будет не только годом лошади, но и годом создания в России социалистической партии”. Меня это очень развеселило. Так он и не стал. Думаю, Кагарлицкого многие знают. Кагарлицкий сейчас активен весьма. У него свой карманный институт. Он постоянно выступает как большой эксперт по разным вопросам.

Огромное спасибо всем, кто выдержал.

Часть 3 Неформалы. Иркутск, Игорь Подшивалов. Питер, Петр Рауш

Часть 4 Москва. Истфак МГПИ. “ОК ВРМПА” (Оргкомитет Всесоюзной Рабочей Марксистской Партии). Андрей Исаев. Александр Шубин. Владимир Гурболиков. ДемСоюз.

Часть 5 Создание Общины. Принципы Общины. ПолитТеатр. ФСОК (Федерация социалистических общественных клубов). Журнал Община. Дело Ельцина