Василий Тёркин. 6. Тёркин ранен (Александр Твардовский)
На могилы, рвы, канавы, На клубки колючки ржавой, На поля, холмы — дырявой, Изувеченной земли, На болотный лес корявый, На кусты — снега легли.
И густой позёмкой белой Ветер поле заволок. Вьюга в трубах обгорелых Загудела у дорог.
И в снегах непроходимых Эти мирные края В эту памятную зиму Орудийным пахли дымом, Не людским дымком жилья.
И в лесах, на мёрзлой груде, По землянкам без огней, Возле танков и орудий И простуженных коней На войне встречали люди Долгий счёт ночей и дней.
И лихой, нещадной стужи Не бранили, как ни зла: Лишь бы немцу было хуже, О себе ли речь там шла!
И желал наш добрый парень: Пусть помёрзнет немец-барин, Немец-барин не привык, Русский стерпит — он мужик.
Шумным хлопом рукавичным, Топотнёй по целине Спозаранку день обычный Начинался на войне.
Чуть вился дымок несмелый, Оживал костёр с трудом, В закоптелый бак гремела Из ведра вода со льдом.
Утомлённые ночлегом, Шли бойцы из всех берлог Греться бегом, мыться снегом, Снегом жёстким, как песок.
А потом — гуськом по стёжке, Соблюдая свой черёд, Котелки забрав и ложки, К кухням шёл за взводом взвод.
Суп досыта, чай до пота, — Жизнь как жизнь. И опять война — работа: — Становись!
Вслед за ротой на опушку Тёркин движется с катушкой, Разворачивает снасть, — Приказали делать связь.
Рота головы пригнула. Снег чернеет от огня. Тёркин крутит; — Тула, Тула! Тула, слышишь ты меня?
Подмигнув бойцам украдкой: Мол, у нас да не пойдёт, — Дунул в трубку для порядку, Командиру подаёт.
Командиру всё в привычку, — Голос в горсточку, как спичку Трубку книзу, лёг бочком, Чтоб позёмкой не задуло. Всё в порядке. — Тула, Тула, Помогите огоньком…
Не расскажешь, не опишешь, Что за жизнь, когда в бою За чужим огнём расслышишь Артиллерию свою.
Воздух круто завивая, С недалёкой огневой Ахнет, ахнет полковая, Запоёт над головой.
А с позиций отдалённых, Сразу будто бы не в лад, Ухнет вдруг дивизионной Доброй матушки снаряд.
И пойдёт, пойдёт на славу, Как из горна, жаром дуть, С воем, с визгом шепелявым Расчищать пехоте путь,
Бить, ломать и жечь в окружку. Деревушка? — Деревушку. Дом — так дом. Блиндаж — блиндаж. Врёшь, не высидишь — отдашь!
А ещё остался кто там, Запорошенный песком? Погоди, встаёт пехота, Дай достать тебя штыком.
Вслед за ротою стрелковой Тёркин дальше тянет провод. Взвод — за валом огневым, Тёркин с ходу — вслед за взводом, Топит провод, точно в воду, Жив-здоров и невредим.
Вдруг из кустиков корявых, Взрытых, вспаханных кругом, — Чох! — снаряд за вспышкой ржавой. Тёркин тотчас в снег — ничком.
Вдался вглубь, лежит — не дышит, Сам не знает: жив, убит?
Всей спиной, всей кожей слышит, Как снаряд в снегу шипит…
Хвост овечий — сердце бьётся. Расстаётся с телом дух. «Что ж он, чёрт, лежит — не рвётся, Ждать мне больше недосуг».
Приподнялся — глянул косо. Он почти у самых ног — Гладкий, круглый, тупоносый, И над ним — сырой дымок.
Сколько б душ рванул на выброс Вот такой дурак слепой Неизвестного калибра — С поросёнка на убой.
Оглянулся воровато, Подивился — смех и грех: Все кругом лежат ребята, Закопавшись носом в снег.
Тёркин встал, такой ли ухарь, Отряхнулся, принял вид: — Хватит, хлопцы, землю нюхать, Не годится, — говорит.
Сам стоит с воронкой рядом И у хлопцев на виду, Обратясь к тому снаряду, Справил малую нужду…
Видит Тёркин погребушку — Не оттуда ль пушка бьёт? Передал бойцам катушку: — Вы — вперёд. А я — в обход.
С ходу двинул в дверь гранатой. Спрыгнул вниз, пропал в дыму. — Офицеры и солдаты, Выходи по одному.
Тишина. Полоска света. Что там дальше — поглядим. Никого, похоже, нету. Никого. И я один.
Гул разрывов, словно в бочке, Отдаётся в глубине. Дело дрянь: другие точки Бьют по занятой. По мне.
Бьют неплохо, спору нету, Добрым словом помяни Хоть за то, что погреб этот Прочно сделали они.
Прочно сделали, надёжно — Тут не то что воевать, Тут, ребята, чай пить можно, Стенгазету выпускать.
Осмотрелся, точно в хате: Печка тёплая в углу, Вдоль стены идут полати, Банки, склянки на полу.
Непривычный, непохожий Дух обжитого жилья: Табаку, одёжи, кожи И солдатского белья.
Снова сунутся? Ну что же, В обороне нынче — я-. На прицеле вход и выход, Две гранаты под рукой.
Смолк огонь. И стало тихо. И идут — один, другой…
Тёркин, стой. Дыши ровнее. Тёркин, ближе подпусти. Тёркин, целься. Бей вернее, Тёркин. Сердце, не части.
Рассказать бы вам, ребята, Хоть не верь глазам своим, Как немецкого солдата В двух шагах видал живым.
Подходил он в чём-то белом, Наклонившись от огня, И как будто дело делал: Шёл ко мне — убить меня.
В этот ровик, точно с печки, Стал спускаться на заду…
Тёркин, друг, не дай осечки. Пропадёшь, — имей в виду.
За секунду до разрыва, Знать, хотел подать пример;
Прямо в ровик спрыгнул живо В полушубке офицер.
И поднялся незадетый, Цельный. Ждём за косяком., Офицер — из пистолета, Тёркин — в мягкое — штыком.
Сам присел, присел тихонько. Повело его легонько. Тронул правое плечо. Ранен. Мокро. Горячо.
И рукой коснулся пола; Кровь, — чужая иль своя?,
Тут как даст вблизи тяжёлый, Аж подвинулась земля!
Вслед за ним другой ударил, И темнее стало вдруг.
«Это — наши, — понял парень, — Наши бьют, — теперь каюк».
Оглушённый тяжким гулом, Тёркин никнет головой. Тула, Тула, что ж ты, Тула, Тут же свой боец живой.
Он сидит за стенкой дзота, Кровь течёт, рукав набряк. Тула, Тула, неохота Помирать ему вот так.
На полу в холодной яме Неохота нипочём Гибнуть с мокрыми ногами, Со своим больным плечом.
Жалко жизни той, приманки, Малость хочется пожить, Хоть погреться на лежанке, Хоть портянки просушить…
Тёркин сник. Тоска согнула. Тула, Тула… Что ж ты, Тула? Тула, Тула. Это ж я… Тула… Родина моя.
А тем часом издалёка, Глухо, как из-под земли, Ровный, дружный, тяжкий рокот Надвигался, рос. С востока Танки шли.
Низкогрудый, плоскодонный, Отягчённый сам собой, С пушкой, в душу наведённой, Стращен танк, идущий в бой.
А за грохотом и громом, За бронёй стальной сидят, По местам сидят, как дома, Трое-четверо знакомых Наших стриженых ребят.
И пускай в бою впервые, Но ребята — свет пройди, Ловят в щели смотровые Кромку поля впереди.
Видят — вздыбился разбитый, Развороченный накат. Крепко бито. Цель накрыта. Ну, а вдруг как там сидят!
Может быть, притих до срока У орудия расчёт? Развернись машина боком — Бронебойным припечёт.
Или немец с автоматом, Лезть наружу не дурак, Там следит за нашим братом, Выжидает. Как не так.
Двое вслед за командиром Вниз — с гранатой — вдоль стены. Тишина.- Углы темны…
— Хлопцы, занята квартира, — Слышат вдруг из глубины.
Не обман, не вражьи шутки, Голос вправдашный, родной: — Пособите. Вот уж сутки Точка данная за мной…
В темноте, в углу каморки, На полу боец в крови. Кто такой? Но смолкнул Тёркин, Как там хочешь, так зови.
Он лежит с лицом землистым, Не моргнёт, хоть глаз коли. В самый срок его танкисты Подобрали, повезли.
Шла машина в снежной дымке, Ехал Тёркин без дорог. И держал его в обнимку Хлопец — башенный стрелок.
Укрывал своей одёжей, Грел дыханьем. Не беда, Что в глаза его, быть может, Не увидит никогда…
Свет пройди, — нигде не сыщешь, Не случалось видеть мне Дружбы той святей и чище, Что бывает на войне.