Прогулки в лирике Анны Ахматовой Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Куликова Елена Юрьевна

Рассматриваются три стихотворения А. Ахматовой «Прогулка», «Побег», «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума…» (из цикла «Ташкентские страницы»). Через мотив «прогулки» в поэзии Ахматовой открывается и одиночество лирической героини, и полнота ее близости с любимым человеком, и разделенное на двоих «сиротство» в чужом городе, душащее и в то же время дарующее новую таинственную землю.

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — Куликова Елена Юрьевна

Strolls in the Lyric Poetry of Anna Akhmatova

The paper analyzes three poems of Anna Akhmatova: «The Stroll», «Escape» and «From the Poetic Cycle 'The Tashkent Pages'» («That night we were crazy about each other…»). The motif of the stroll provides Akhmatova a poetic tool to describe the loneliness of her lyric persona, the fullness of her relationship with the beloved and their shared "orphanhood" in a strange city, both suffocating and at the same time granting a new mysterious land.

Текст научной работы на тему «Прогулки в лирике Анны Ахматовой»

ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

УДК 821.161.1(092) Ахматова А. + 821.0 Е.Ю. Куликова

ПРОГУЛКИ В ЛИРИКЕ АННЫ АХМАТОВОЙ

Рассматриваются три стихотворения А. Ахматовой - «Прогулка», «Побег», «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума. » (из цикла «Ташкентские страницы»). Через мотив «прогулки» в поэзии Ахматовой открывается и одиночество лирической героини, и полнота ее близости с любимым человеком, и разделенное на двоих «сиротство» в чужом городе, душащее и в то же время дарующее новую таинственную землю.

Ключевые слова: мотив прогулки, лирический сюжет, движение, пространство.

Один идет прямым путем, Другой идет по кругу И ждет возврата в отчий дом, Ждет прежнюю подругу. А я иду - за мной беда, Не прямо и не косо, А в никуда и в никогда, Как поезда с откоса [1. С. 490].

Это восьмистишие, написанное в 1940 г., можно поставить эпиграфом не только ко всему творчеству А. Ахматовой, но и к ее судьбе, преображенной и обыгранной, как на сцене, в стихах. Движение как таковое - основополагающая константа в лирике Ахматовой. «Движение, приближение, переход, подступ, путь куда-то или откуда-то - типичное состояние героев ахматовского мира. Сюда прежде всего относится очень распространенный мотив 'ходьбы', странничества, путешествий» [2. С. 268, 269], пишет Ю.К. Щеглов в статье «Черты поэтического мира Ахматовой». В лирике Ахматовой мотив 'ходьбы' часто совмещен с мотивом прогулки, что, собственно, и является предметом нашего исследования. Поэтизация медленного шага прогулки от сентиментальных прогулок ХУШ в. идет к элегиям поэтов «золотого века», а затем - к акмеистам, в частности, Ахматовой и Мандельштаму, у которых прогулки - всегда поэтические. В чем особенность ахматовских прогулок? Они и похожи, и непохожи на прогулки Батюшкова, Мандельштама, других поэтов ХУШ-ХХ вв. Ее прогулки - не только медитативные, одинокие и наполненные мечтами и наблюдениями, чаще они оказываются прогулками влюбленных, а порой прогулка становится не только свиданием героев, но и свиданием поэтов.

Стихотворение «Прогулка» (1913) - одно из ранних ахматовских стихотворений - соединяет в себе черты стилизации, отсылающей к творчеству М. Кузмина и М. Добужинского, К. Сомова или А. Бенуа, и так называемого новеллистического психологизма, свойственного Ахматовой. Здесь совсем нет мотива 'ходьбы' или вообще движения: «прогулка» удивительно статична. Это подчеркивает центральная - вторая строфа стихотворения, более всего напоминающая картины мирискусников:

Безветрен вечер и грустью скован Под сводом облачных небес, И словно тушью нарисован В альбоме старом Булонский лес [1. С. 122].

«Безветренность» вечера и его «скованность грустью» создают эффект застывшего пространства, неподвижности и какой-то неразвернутости сюжета. Отметим выбор туши, а, например, не красок или масла, для описания представляемого «рисунка» Булонского леса. В использовании данного мотива любопытно то, что среди портретов Ахматовой, которые создавались разными художниками на протяжении ее жизни, предпочтение отдано именно графическим изображениям. «Конечно, тушь, перо, черная акварель, карандаш - самые легкие, "бытовые" техники. Они всегда под рукой - и в руках. Поэтому почти от любого человека остается подобный след. Или хотя бы его штрихи. Но в случае с Ахматовой художники, даже имея выбор, отдавали предпочтение графике» [3]. Невозможно,

разумеется, провести прямую параллель между созданными в стихах образами и портретами самого автора текста, но эта невольная перекличка подчеркивает будто бы графический орнамент, накладывающийся на прогулку, в чем-то очень условную, а в чем-то, несомненно, настоящую. Не случайно переживание лирической героини дано ярко и динамично: «Томилось сердце, не зная даже / Причины горя своего» [1. С. 122].

Первые два стиха и последняя строфа написаны в характерной ахматовской манере, когда чувства показаны через бытовые детали: «Перо задело о верх экипажа», «Бензина запах и сирени», «Он снова тронул мои колени / Почти не дрогнувшей рукой». Откуда же тогда, собственно, возникает сам мотив прогулки? Прогулка как встреча? Или свидание на фоне Булонского леса? Где непосредственная динамика, присущая мотиву пути в лирике Ахматовой?

Из стилизованного эпизода в духе М. Добужинского или А. Бенуа, «старых гравюр с изображением аристократических выездов в Булонском лесу» [4] Ахматова создает небольшое стихотворение, где под очевидной скованностью повествования латентно присутствует драматизм, свойственный сюжетам ее текстов. Именно на контрасте с тишиной и безветренностью вечера и почти кокетливой картинностью Булонского леса разворачивается свидание героев, наполненное грустью и очевидным предчувствием беды1. В последней строфе вводится мотив покоя, что, с одной стороны, усиливает отсутствие движения. Но между тем покой - «насторожившийся», он обещает перемены, он тоже проходит под знаком горя, заданном уже в первой строфе.

Отсутствие видимой сюжетной динамики компенсируется мыслями лирической героини о разлуке, о переходе в новое состояние - «брошенной», как напишет Ахматова в другом стихотворении. «Почти не дрогнувшая рука» возлюбленного символизирует возможное расставание, и потому заголовок текста оказывается особенно значимым. Это не просто прогулка, это важнейший эпизод в отношениях, намек на разрыв или его предощущение. «В основе ахматовских формул, - писал В.М. Жирмунский, - лежит не общее суждение, а точное и тонкое восприятие явления внешнего мира, иногда даже только остро и точно переданное непосредственное ощущение как выражение стоящего за ним психического факта. Особенно характерно употребление таких эпиграмматических строк в качестве концовок стихотворений» [5. С. 96].

Так получается, что сам мотив прогулки практически отодвинут в сторону, движение отменено, но вместо обычного движения в тексте присутствует метафорическое: движение души, ее трепет, открывающийся читателю во внешних образах. По мнению Л. Кихней, Ахматова «показывает движение "фокуса" сознания героини, что оказывается ничем иным, как отражением вещей» [6].

Интонационно стихотворение делится на шесть равных частей, по два стиха в каждом, после каждого двустишия возникает небольшая пауза, поддержанная и смыслом: в первом упоминается перо на шляпе и его глаза; во втором - муки сердца лирической героини; в третьем - застывшие вечер и небо; в четвертом - образ нарисованного тушью Булонского леса; в пятом - запахи и скрытые ощущения; и, наконец, в шестом, финальном, самом драматичном, - намек на то, что, возможно, герой оставит возлюбленную. По наблюдению Б. Эйхенбаума, четырехстрочная строфа у Ахматовой наполнена «короткими фразами. Быстрая смена фраз дробит ее на части и придает интонации подвижный, прерывистый характер» [7. С. 386]. Об этом же писал и Н. Гумилев в 1914 г.: «Четырехстрочная строфа. слишком длинна для нее. Ее периоды замыкаются чаще всего двумя строками» [8. С. 183]. В данном стихотворении эта дробность обозначает и прерывистость дыхания взволнованной героини, пусть не от быстрой ходьбы на прогулке, а от переживаний по поводу возможного разрыва с возлюбленным, и в то же время рывки сюжета, неуклонно двигающегося вперед, хотя автор как будто бы хочет его замедлить, притормозить. Б. Эйхенбаум считал, что такие «резкие скачки делают поэтическую речь Ахматовой судорожно напряженной» [7. С. 386].

В «Прогулке» на идею динамики работают интонация, дробность фраз, драматизм переживаний героини. Однако такой характерный прием для описания движения, пути, как применение глаголов, включен минимально: в тексте всего четыре глагола, и ни один из них не обозначает активного действия (задело, поглядела, томилось, тронул). Глагол, используемый в начале стихотворения, передает сенсорное ощущение: «Перо задело о верх экипажа» [1. С. 122]; вместе с пером, читатель понимает,

1 «В сущности о пейзажном "фоне" в собственном смысле у Ахматовой говорить нельзя. Она. с большой остротой индивидуального восприятия фиксирует отдельные импрессионистические штрихи, которые для нее ассоциировались с действием, очень часто. с резким разрывом между пейзажем и сопутствующим ему личным переживанием» [5. С. 96].

задеты чувства лирической героини, о чем, собственно, будет сказано в последующих строках. В финале еще раз появляется глагол, связанный с телесными ощущениями: «Он снова тронул мои колени» [1. С. 122]2. Эти два касания создают некое кольцо, охватывающее текст. В очерченном круге окажется встреча героев на фоне «словно нарисованного тушью в альбоме» Булонского леса: остро переживаемое свидание совместится с условным, точно придуманным, пейзажем, и мир приобретет одновременно плоскостные и трехмерные очертания.

Ахматова создает натяжение между движением и статикой, между действием и чувством, между миром реальным и миром воображаемым, между прогулкой влюбленных и, возможно, последним их свиданием. В покой и неподвижность внешнего мира, не нарушаемого ходьбой персонажей, вторгается образ гораздо более сильного и знакового движения. Можно предположить, что действие происходит в автомобиле, о верх которого задевает перо шляпы; героиня чувствует «бензина запах», а сам «экипаж» ограничивает пространство встречи и в то же время потенциально расширяет ее, позволяя героям при желании быстро перемещаться в пространстве. Игра Ахматовой состоит в том, что хотя реального перемещения в тексте нет, но намек на него - и через образ автомобиля, и через переживания лирической героини - открывает не только идею движения, но и говорит об изменяющемся мире вокруг, несмотря на его внешнюю статичность и живописность.

В.Я. Виленкин в своей работе о А. Модильяни пишет о том, что Париж 1910-1914 гг., в котором Ахматова жила некоторое время, был городом «ежегодных "Гран при" на ипподроме, новейших автомобильных марок и элегантных кавалькад в Булонском лесу» [10. С. 124], а А. Марченко отмечает, характеризуя Ахматову: «Ничуть не шокировали ее и элегантные кавалькады в Булонском лесу. Как и многие русские туристки, она не устояла перед соблазном прокатиться по Булонскому лесу в фиакре (извозчик и лошадь - из XIX в.). А как же иначе? Даром что ли к белой широкополой шляпе было приделано привезенное мужем из Африки страусиное перо?» [4].

Образы модного автомобиля или уже винтажного для начала ХХ в. фиакра латентно и в то же время непосредственно присутствуют в тексте, «верх» кареты совмещается с запахом бензина, а само слово, помимо значения «коляска, городская и загородная карета, дрожки, дормезы, ландо и т. п.» [11], имеет и другой смысл: «экипажами называли любые автомобили в те времена, когда они только появились и были предметами роскоши; чуть позже - только легковые автомобили, затем (и поныне) - только шикарные автомобили, либо в ироническом смысле» [1]. В стихотворении Ахматовой пространство оказывается двойственным: старинный фиакр существует на фоне изящного автомобиля, словно прогулка растягивается во времени, а лирическая героиня, внешне статичная, от первой к третьей строфе меняет средство передвижения, которое, впрочем, не движется, а настороженно и напряженно замирает, как и чувства персонажей неявной, но очевидной драмы.

Следующее стихотворение, которое мы рассмотрим, подчеркнуто динамично, о чем говорит название, - «Побег». В отличие от описанной выше прогулки, в данном тексте мы видим настоящее бегство - навстречу рассвету. Стихотворение построено на диалогах, поддерживающих торопливую, почти задыхающуюся интонацию спешащих к взморью героев. Реплики обрываются, наталкиваются одна на другую, подчеркивая лихорадочное состояние влюбленных:

«Нам бы только до взморья добраться,

Дорогая моя!» - «Молчи. »

«Что ты делаешь, ты безумный!» -«Нет, я только тебя люблю! Этот ветер - широкий и шумный, Будет весело кораблю!» <. >

«Скажи, ты знаешь наверно: Я не сплю? Так бывает во сне.» [1. С. 185].

2Л. Кихней отмечает, что у Ахматовой «кульминацией часто является речевой или пластический жест героя или героини» [6], а И. Гурвич указывает, что «у Ахматовой физические частности - прикосновения, мимические жесты - безошибочно проявляют схему сложившихся (или складывающихся) взаимоотношений» [9. С. 151].

Диалоги введены в первой, третьей и пятой строфах. Они создают своего рода поэтический рефрен, которого начинаешь ждать, как припева в песне. Тем удивительнее отсутствие диалога в последней - седьмой строфе стихотворения. Но там диалоги больше не нужны, так как побег удается: герои успевают попасть на яхту, «чтоб. / Встретить свет нетленного дня» [1. С. 185].

При описании движения по городу Ахматова, как обычно, использует перечисления, что создает кинематографический эффект скользящей камеры, когда перед взглядом мелькают здания, улицы, знакомые места3:

Мимо зданий, где мы когда-то Танцевали, пили вино, Мимо белых колонн Сената, Туда, где темно, темно [1. С. 185].

Через контраст погруженного в темноту города и белых колонн Сената, потемок и скорого наступления утра, черноты и света неба не только предметы кажутся размытыми и то выступающими из мрака, то погружающимися в него, но и сами герои попадают то в светлую, то в темную полосы. Эти блики связаны и с внутренним страхом опоздать; попасть на яхту, когда уже рассветет; пропустить наступление утра. Страх становится почти мистическим («Горло тесным ужасом сжато»), от спешки героев зависит их дальнейшая судьба, поэтому лирическая героиня сжимает «на груди цепочку креста», словно молясь о том, чтобы свидание с рассветом состоялось.

Финальная строфа объясняет всю напряженную динамику предыдущих: любовь торжествует, и заря, как в стихотворении А. Фета «Шепот, робкое дыханье.», соединяет влюбленных, будто освящает их союз:

Обессиленную, на руках ты,

Словно девочку, внес меня,

Чтоб на палубе белой яхты

Встретить свет нетленного дня [1. С. 185].

Ю.К. Щеглов пишет, что для лирики Ахматовой характерно «совместное переживание трепетности мира, любование объектами природы и культуры. совместное общение с любимыми ценностями и торжественно-трепетное восприятие окружающего мира. Свидание героев лирической новеллы Ахматовой происходит на фоне объектов природы и культуры, которые неотделимы от их собственной судьбы и разделяют с ними черты хрупкости, одухотворенности и потенциальной беззащитности перед силами зла и хаоса» [2. С. 280]. В стихотворении «Побег» белая яхта символизирует священное место, где будут метафорически «повенчаны» герои перед лицом нового мира, нового дня4. Н. Гумилев в стихотворении «Сентиментальное путешествие» описывает такое символическое венчание влюбленных у «высокого мраморного храма» Афины-Паллады. Посещение храма Афины-Паллады у Гумилева - обязательный момент путешествия влюбленных, которых богиня поэтически соединяет, даруя им славу и свободу. В стихотворении Ахматовой прогулка, больше похожая на бег, определяет дальнейшее совместное счастье героев.

Рассмотрим теперь третье стихотворение, в котором тоже описывается прогулка, - «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума.» (из цикла "Ташкентские страницы"). Стихотворение вдохновлено польским художником и писателем графом Юзефом Чапским, с которым Ахматова познакомилась в Ташкенте летом 1942 г. в доме Алексея Толстого5. Об этом Чапский рассказывает в книге «На бесчеловечной земле» («№ nieludzkiej ziemi», 1949), в главе «Встречи с Ахматовой в Ташкенте». «Чапский произвел на Ахматову неизгладимое впечатление» [13. С. 142], писала А. Хейт. По мнению исследовательницы, «Чапский прекрасно понимал, что этим он обязан не столько самому себе, сколько тому, что он был представителем другого мира и изъяснялся свободней и непосредственней, чем это при-

3 См. «Все мне видится Павловск холмистый.», «Годовщину последнюю празднуй.» и др.

4 И. Гурвич отмечает, что «чуть тронутый архаикой финал привносит ощущение бесконечности в рассказ, строго прикрепленный к месту и ко времени» [9. С. 166].

5 Н.В.Королева отмечает, что, возможно, стихотворение имело двойную адресацию, и вторым адресатом мог быть композитор А.Ф.Козловский, высланный в Ташкент за три года до войны [12. С. 330-332].

нято здесь. Она в свою очередь поразила Чапского своей искренностью. Когда они все вместе вышли от Толстого, она отделилась от остальных гостей, и Чапский проводил ее до дому. В 1959 г. Ахматова вспоминала, как они - два европейца, изгнанных войной из своих мест, - шли сквозь знойную азиатскую ночь» [12. С. 142]. Сам Чапский позднее скажет: «Мы долго гуляли, и во время этой прогулки она совершенно преобразилась. Об этом я, конечно, не мог написать в книге, которая вышла при жизни Ахматовой» [14. С. 690].

Неожиданное знакомство послужило причиной создания через 17 лет стихотворения, в котором описывается незабываемая прогулка по неведомому городу, имя которого так и остается неназванным, будто скрытым от читателя, потому что сам автор выбирает ему название и предлагает различные варианты, боясь ошибиться:

То мог быть Стамбул или даже Багдад, Но, увы! Не Варшава, не Ленинград, -И горькое это несходство Душило, как воздух сиротства [12. С. 24].

Ахматова перебирает в памяти восточные города, как бы примеряет их вид, накладывает их образы на образ того единственного города, где они идут со спутником. Стамбул и Багдад - символы Востока, сохранившие свою целостность в годы войны, и им противоположны европейские Варшава и Ленинград, оказавшиеся под обстрелом немецких бомбардировщиков, - города, хрупкость и беззащитность которых подчеркнута этой антитезой. Свойственное вообще Ахматовой чувство сиротства в данном тексте, с одной стороны, приобретает вселенский масштаб, а с другой - наоборот, разделено всем бытием: прогулка поляка и русской, на время лишенных родины, под чужим азиатским небом, «сквозь дымную песнь и полуночный зной», оказывается не одинокой:

И чудилось: рядом шагают века, И в бубен незримая била рука, И звуки, как тайные знаки, Пред нами кружились во мраке (Там же).

Двух героев сопровождают века, звук шагов умножен: прошлое ведет за собой настоящее и будущее. Лирическая героиня и ее спутник погружаются в таинственный мир чужого города, этот мир фантастичен, как будто бы только что создан («Мы были с тобою в таинственной мгле, / Как будто бы шли по ничейной земле» [12. С. 25]), и впервые по нему ступает нога человека. Прогулка напоминает появление в райском саду Адама и Евы, герои стихотворения исследуют неизвестный им прежде, новый для людей мир. «Ташкент, выступая в статусе "прочного", "азийского" пра-дома, становится символом гармонического миропорядка и, в конечном итоге, "милости Божьей"» [15. С. 60]. «Зловещая тьма», в которую погружены герои в начале текста, постепенно преображается в «таинственную мглу» под светом звезд («созвездие Змея»), а потом ночь неожиданно проясняется от сияния месяца:

. месяц алмазной фелукой

вдруг выплыл над встречей-разлукой [12. С. 25].

Если первая строфа вводит мир жутковатый, но реальный, открытый любому посетителю Ташкента («Свое бормотали арыки, / И Азией пахли гвоздики» [12. С. 24]), то уже со второй строфы пространство становится другим. Чужой город оказывается первозданной землей, потому что так его видят «сошедшие с ума» герои. Темнота окутана «дымной песнью»; далекое созвездие Змея6, создающее пространственную вертикаль и бесконечность, открывает поистине новый мир, «ничейную землю». «Дымная песнь» напоминает «Песнь Песней» Соломона, подчеркивая единственность и невоз-вратимость этой прогулки вне времени и реальности.

6 Созвездие Змееносца «занимает на небе площадь в 636,9 квадратного градуса и содержит 106 звезд, видимых невооруженным глазом» [16].

У Марка Шагала есть пять картин на тему «Песни Песней», написанных с 1957 по 1966 г. В первой, третьей, четвертой и пятой композициях изображены прогулки влюбленных, не названные непосредственно прогулками, но напоминающие знаменитые полотна Шагала «Прогулка»7 (1917 -1918) и «Над городом» (1914 - 1918). В четырех картинах «Le cantique des cantiques» герои изображены на фоне города (I, III). Они летят над городом (IV, V), окутанные красновато-розоватой дымкой, а город под ними (рядом с ними) имеет много обликов: это и родной для Шагала Витебск, и Париж, и приютивший его в последние годы Ванс. Важный в творчестве художника мотив прогулки приобретает символическое значение встречи влюбленных в бездонности бытия, встречи, привязанной к конкретным реалиям, без которых невозможно представить себе полотна Шагала, и в то же время любое свидание выглядит на картинах обобщенным, надмирным и ирреальным.

Стихотворение Ахматовой близко пяти композициям Шагала «Le cantique des cantiques», в нем одновременно сталкиваются действительно пережитое и лично прочувствованное, буквально пройденное пространство, и фантастический мир грез, созданный неожиданной и почти роковой встречей двух изгнанников-европейцев. «Дымная песнь» пронизывает весь текст, замыкая его в спираль, напоминающую хвост созвездия Змея. Месяц становится «алмазной фелукой», которая словно увлекает героев в неведомый мир, где священной становится «встреча-разлука». Возвращаясь к уже упомянутой «Песни Песней», напомним один из знаменитых образов 6-й главы: «Кто эта блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце?» (11 Песн. П. 2, 16) - так обращается Соломон к своей возлюбленной. В стихотворении Ахматовой луна появляется в форме месяца (мужского варианта луны) - мотив, любимый поэтом, особенно при описании встреч и свиданий8. Спутник лирической героини, в отличие от «Песни Песней», с месяцем не сравнивается, скорее, оба героя уносятся на этом сияющем судне в глубину ночи, но само использование данного мотива косвенно отсылает и к Библейским строкам9, и к картинам Шагала, в четырех из которых полет находится в центре сюжета, а в IV и V композициях над миром летят влюбленные.

Н.В. Королева отмечает, что «отдельные строки "Песни Песней" могут служить как бы "ключом" к любовной лирике Ахматовой» [1. С. 800]. В финале стихотворения «Под крышей промерзшей пустого жилья.» упоминается это место из Библии, дорогое для Ахматовой: «А в Библии красный кленовый лист / Заложен на Песни Песней» [1. С. 222].

В последней строфе стихотворения «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума.» время и пространство отодвинуты от основного действия в будущее, более того, хронотоп переворачивается, и оказывается, что все, описанное в первых пяти строфах, - это далекое прошлое, а сама прогулка -

7 О. Рубинчик пишет о том, как Ахматова указала на близость нарочитого примитивизма М. Шагала и стихотворения Р. Баумволь «Оглядываюсь». Отталкиваясь от сделанного поэтом наблюдения, исследовательница проводит параллель между текстом Баумволь и «Лотовой женой» Ахматовой, подчеркивая важность в ее лирике темы памяти. По мнению Рубинчик, «есть то, что сближает ахматовское восприятие мира с восприятием Ба-умволь: невозможность не оглянуться и "детскость" взгляда, дорожащего всеми приметами бытия» [17]. С Ба-умволь Ахматова познакомилась в Ташкенте, где та читала ей свои стихи, которые Ахматова уже знала и называла «чудесными». «В 1954 г. Баумволь, отдыхавшая в Доме творчества в Голицыне одновременно с Ахматовой, посвятила ей по-русски написанное стихотворение "Воображаемая прогулка", в котором не было бы ничего "шагаловского" (кроме названия "Прогулка"), если бы не тема памяти, не оглядка на то, что "за спиною"» [17]. Отметим, что именно мотив прогулки сближает трех названных авторов: Баумволь, Шагала и Ахматову; в творчестве каждого из них прогулка важна как свидание с возлюбленным (возлюбленной у Шагала), диалог с поэтами и воспоминание («оглядка») о прошлом, незабываемом и волшебном, как в стихотворении «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума».

8 Ср.: «стали рядом / Мы в блаженный миг чудес, / В миг, когда над Летним садом / Месяц розовый воскрес» [1. С. 162] («Стихи о Петербурге», II); «В синем небе месяц рыжий» [1. С. 132] («Знаю, знаю - снова лыжи.»); «Стоит на небе месяц, чуть живой» [1. С. 328] («Ночью»); «А надо мной спокойный и двурогий / Стоит свидетель» [1. С. 433] («Одни глядятся в ласковые взоры.»).

9 В написанной несколькими месяцами спустя «Мартовской элегии» Ахматова перебирает воспоминания, «прошлогодние сокровища», которые навсегда остались в сердце. Среди них: «. огромных библейских дубов / Полуночная тайная сходка, / И из чьих-то приплывшая снов / И почти затонувшая лодка» [12. С. 71]. Смею предположить, что «почти затонувшая лодка» косвенно связана с «алмазной фелукой» месяца из рассматриваемого мною стихотворения. Она, вероятно, «почти затонула» под давностью лет, но «всплыла» в каком-то чудесном сне. Не случайным кажется и упоминание «библейских дубов»: смыслово рифмуясь с «дымной песнью» азиатского города, отсылающей к «Песни Песней», они подкрепляют отмеченную ассоциацию.

воспоминание о необыкновенной встрече в чужом городе. Вместе с временем и пространством меняется реальность: возможно, все прошедшее было лишь сном10, либо воспоминание об этой прогулке рождает новый сон. Причем, как в стихотворении М. Лермонтова «Сон» («В полдневный жар в долине Дагестана.»), Ахматова создает рамочный эффект «сюжета в сюжете»:

И если вернется та ночь и к тебе В твоей для меня непонятной судьбе, Ты знай, что приснилась кому-то Священная эта минута [12. С. 25].

Внутри сна автора в деталях расцветает сон о прогулке лирической героини, рядом с этим сном упоминается возможный сон героя о той же прогулке («если вернется та ночь и к тебе»), а затем полунамеком («приснилась кому-то») все возвращается снова к лирической героине и автору. Круг замыкается, и читатель вновь слышит бормотание арыков и запах гвоздик. Прогулка переживается одновременно в реальности и во сне; повторяется, как нечто бывшее и нечто приснившееся, невозможное и сложенное из лепестков времени и обрывков воспоминаний.

Рассмотренные три прогулки взяты из разных книг Ахматовой - первая была написана в 1913 г. и издана в сборнике стихов «Четки»; вторая, входящая в «Белую стаю», - в 1914 г.; наконец, третья далеко по времени отстоит от первых двух - 1959 г., последняя книга стихов11. Не сходство или различие между тремя текстами, а все, что включает в себя для поэта мотив прогулки, было целью данного исследования. Любовная прогулка с намеком на будущий разрыв; побег к морю вместе с любимым, чтобы встретить зарю; чудесный сон о чужом городе, где встретился вдруг оказавшийся близким незнакомец, - в этих сюжетах узнается Ахматова, ее неповторимый стиль, когда мир сжимается в одну точку на фоне нарисованного тушью Булонского леса, или на палубе белой яхты, или под алмазной фелукой месяца.

«'Претворением мгновенного в вечное'» [2. С. 280] назвал Ю. Щеглов свойство Ахматовой так ощущать мир. По мнению исследователя, у Ахматовой «'совместное переживание' нередко совмещается с мотивом 'ЛГ (лирическая героиня - Е.К.) и ее друг идут рядом'» [2. С. 280]. Прогулка может показать и одиночество героини («Прогулка»), и полноту близости с любимым человеком («Побег»), и разделенное на двоих «сиротство» в чужом городе, душащее и в то же время открывающее героям новую таинственную землю. «Метафоры различных12 пространств как своеобразных начал и сил» [18. С. 13] у Ахматовой определяют судьбу лирической героини, перемещая ее из условного мира гравюры или почти кинематографического кадра в воображаемый мир сновидения, и обратно, смешивая литературу и реальность, творческий процесс и живую жизнь.

Статья написана в рамках интеграционного проекта СО РАН «Сюжетно-мотивные комплексы русской литературы в системе контекстуальных и интертекстуальных связей (общенациональный и региональный аспекты)».

1. Ахматова А.А. Собрание соч.: в 6 т. Т. 1: Стихотворения. 1904 - 1941. М.: Эллис Лак, 1998. 968 с.

2. Щеглов Ю.К. Черты поэтического мира Ахматовой // Жолковский А.К., Щеглов Ю.К. Работы по поэтике выразительности: Инварианты - Тема - Приемы - Текст. М.: АО Издат. группа «Прогресс», 1996. С. 261-289.

3. Савицкая О. Черно-белый венок. URL: http://www.akhmatova.org/articles/savitskaja.htm

4. Марченко А. «В черноватом Париж тумане. ». URL: http://magazines.russ.ru/druzhba/2006/10/ma14-pr.html

5. Жирмунский В.М. Творчество Анны Ахматовой. Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1973. 184 с.

6. Кихней Л. Поэзия Анны Ахматовой. Тайны ремесла. URL: http://www.akhmatova.org/bio/kihney/ kihney02.htm

7. Эйхенбаум Б.М. Анна Ахматова // Эйхенбаум Б.М. О прозе. О поэзии. Л.: Худ. лит., 1986. С. 374-440.

10 Ср. с прогулкой героев «по утихнувшим площадям» Порт-Саида в «Сентиментальном путешествии» Н. Гумилева.

11 В подборку «Стихи последних лет» «включены не только стихотворения, входящие в авторский список сборника "Бег времени", но и отдельные стихотворения, которые. Ахматова могла бы, но не успела включить в свою последнюю книгу» [1. С. 425], пишет, комментируя издание 1990 г., М.М. Кралин.

12 Курсив автора. - Е.К.

8. Гумилев Н.С. Письма о русской поэзии. М.: Современник, 1990. 383 с.

9. Гурвич И. Анна Ахматова: Традиция и новое мышление // Russian Literature XLI-II: North-Holland. 1997. P. 121-196.

10. Виленкин В.Я. Амедео Модильяни. М.: Республика, 1996. 272 с.

11. URL: http://ru.wikipedia.org/wiki/Экипаж_(значения)

12. Ахматова А.А. Собрание соч.: в 6 т. Т. 2. В 2-х кн. Кн. 2. Стихотворения. 1959 - 1966. М.: Эллис Лак, 1999. 528 с.

13. Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие. Дневники, воспоминания, письма А. Ахматовой. М.: Радуга, 1991. 383 с.

14. Чапский Ю. Встречи с Ахматовой в Ташкенте // Анна Ахматова: pro et contra. Т. 2. СПб.: РХГА, 2005. С. 686-691.

15. Кихней Л.Г., Шмидт Н.В. Городской текст поздней Ахматовой как завершение петербургского мифа // Анна Ахматова: эпоха, судьба, творчество. Крымский Ахматов. науч. сб. Симферополь: Крымский архив, 2008. Вып. 6. С. 47-49.

16. URL: http://ru.wikipedia.org/wiki/Змея_(созвездие)

17. Рубинчик О. Оглянувшиеся Анна Ахматова, Марк Шагал и Рахиль Баумволь. URL: http://www.akhmatova.org/articles/rubinchik.htm

18. Дубин Б.В. Говоря фигурально. Французские поэты о живописном образе // Пространство другими словами: Французские поэты ХХ в. об образе в искусстве. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2005. С. 9-15.

Поступила в редакцию 23.05.11

Strolls in the Lyric Poetry of Anna Akhmatova

The paper analyzes three poems of Anna Akhmatova: «The Stroll», «Escape» and «From the Poetic Cycle 'The Tashkent Pages'» («That night we were crazy about each other.»). The motif of the stroll provides Akhmatova a poetic tool to describe the loneliness of her lyric persona, the fullness of her relationship with the beloved and their shared "orphanhood" in a strange city, both suffocating and at the same time granting a new mysterious land.