Ия Нинидзе: «Данелия спросил: «Хочешь сняться в кино?» А я: «Нет, совершенно не хочу!»

Еще будучи студенткой хореографического училища, она сыграла главную роль в фильме «Небесные ласточки». Обаятельная и красивая девушка, похожая на Одри Хепберн, сразу полюбилась советскому зрителю. О непростом пути в профессии и испытаниях, выпавших ей в личной жизни, актриса откровенно рассказала «ТН».

— 1997 год. Мой первый сезон в театре-ка­ба­ре «Летучая мышь». По приглашению Гриши Гурвича я с двумя детьми приехала в Москву. В родном Тбилиси, где недавно закончилась война, царила разруха. И мне надо было просто выжить. В постановке «Великой иллюзии» Гриша дал мне петь партию Нормы Десмонд (музыка Уэббера). Помню, как во время прогона, уже в костюмах, в гриме, мы выстроились на сцене. Я — почти крайняя, у кулисы. А Гриша говорит одному актеру, стоящему в центре: «Поменяйся местами с Ией, чтобы зритель сразу увидел звезду».

Меня и так многие в театре недолюбливали: думали, приехала роли отбирать. А после этой фразы главрежа и вовсе напряглись: «звезда!» Мы поменялись местами. Гриша дает монтировщикам отмашку — и на тросе спускается трехсоткилограммовая железная конструкция, часть сцены в виде корабля. Что было дальше, не помню. Открыла глаза, в ушах звон, надо мной, лежащей на полу, суетятся растерянные коллеги. Перевожу взгляд вниз и вижу свою ногу, вывернутую каблуком вверх. От шока какое-то время боли не чувствовала…

Оказалось, тросы лопнули — декорация обрушилась в сантиметре от меня, ногу затянуло под «наковальню», переломило, и я потеряла сознание. Хотя я легко отделалась: упади декорация чуть ближе — и поминай как звали. Гриша страшно перенервничал. Мне сделали операцию, установили на ногу сложную конструкцию на восьми шурупах, загипсовали. Но на сцену, по настоянию Гриши, я все же выходила. И это меня сильно поддерживало.

— Первую роль в кино вы сыграли в восемь лет в фильме Георгия Данелии «Не горюй!». Какое впечатление произвел на детскую душу кинематограф?

— Звездной болезнью не заболела. (Смеется.) В семье меня правильно воспитывали, не баловали, чрезмерно не восторгались: ну снялась девочка в кино — молодец. К тому же я мечтала быть балериной, а не актрисой. С пяти лет занималась в балетной студии при Доме пионеров. Там меня кино и настигло. (Смеется.) В класс, где мы репетировали польку, вошел человек в джинсовой куртке и кепочке, натянутой на глаза. Это был Гия, Георгий Николаевич Данелия. С педагогом шу-шу-шу — и сел в уголок. А мне так захотелось продемонстрировать единственному зрителю свои таланты, что я начала очень старательно вытанцовывать. В перерыве он позвал меня и спрашивает: «Хочешь сняться в кино?» А я: «Нет, совершенно не хочу!» А он давай смеяться…

Наша педагог бросилась в коридор, за моей бабушкой. Георгий Николаевич рассказал нам, что ищет девочку на роль дочери героини Софико Чиаурели и племянницы героя Вахтанга Кикабидзе. И я вроде бы подхожу, но надо при­ехать на фотопробы.

Бабушка говорит Данелии: «Спасибо, для нашей семьи ваше предложение очень почетно». Дома она мне объяснила, и кто такой Данелия, и что значит сниматься в кино. Мне стало любопытно. Через несколько дней были пробы. Сижу на круглом вертящемся стуле, кругом полно народу, все переговариваются, шутят, вспышка бьет в глаза, но мне так все нравится!

Смотрю сейчас на те свои давние фотографии и не могу удержаться от смеха: два передних зуба торчат как у кролика, худющая, с густой, «лошадиной» челкой и тугим пучочком на затылке. Бабуля настолько сильно затягивала волосы в узел, что глаза прямо взрывались. (Смеется.)

А оператор — Вадим Юсов — возьми тогда и скажи: «Как же она похожа на Одри Хепберн и на Наташу Ростову!» Имя Хепберн мне было знакомо (ее мама любила), а кто такая Ростова, знать не знала — решила, что артистка такая. (Смеется.) Поделилась с мамой, она объяснила, что Хепберн сыграла Ростову и, видимо, именно в этой роли я ее напомнила.

— Восьмилетней девочке трудно было понять, что хочет режиссер?

— Нет, Данелию было понятно с полу­слова. В кино я влюбилась сразу — неслась на съемки как на праздник, тексты заучивала с упоением. До сих пор помню: «Что это такое? Это вино?» — «Нет, это уксус. Дядя сказал, что это очень хорошо для укрепления костей». Это было в первый съемочный день. Во второй я говорила: «Я бы тоже вышла замуж за генерала, брат весь в долгах…» Прошло 40 лет, а я все помню­!

Когда фильм вышел на экраны, весь город его посмотрел. Одноклассники повосхищались, попоздравляли и… жизнь потекла своим чередом. Мне было 13, когда в Тбилисское государственное хореографическое училище, где я училась, пришла Римма — ассистент режиссера Георгия Шенгелаи. Загребла в охапку и задала тот же вопрос, что когда-то Данелия: «В кино хочешь сниматься?» Начинались съемки фильма «Мелодии Верийского квартала», и снова искали девочку на роль дочери главного героя, которого играл Кикабидзе. И я опять ответила нет. И если бы мама случайно не нашла у меня в кармане записку Риммы, которую та попросила передать взрослым (а я забыла), — судьба сложилась бы иначе.

— Юной девушкой вы сыграли в «Небесных ласточках» с настоящей звездой — Андреем Мироновым. Каким он вам запомнился?

— Помню, как нам сообщили: «Завтра из Москвы прилетает Миронов». Все наши балетные девочки — а мы уже к тому времени многое отсняли — затрепетали, только о нем и говорили. Одна я никак не реагировала, жила своей героиней — Денизой, все время была в образе. Мы с Андреем быстро подружились. Меня поразили его легкость и простота в общении. Помню, как в кадре, когда я спела арию, он повернулся к режиссеру Леониду Квинихидзе и воскликнул: «Богиня, ах, богиня!» Эта фраза осталась в фильме.

— Не влюбились в красавца-актера?

— Нет, что вы! Он относился ко мне как к маленькой, мне тогда едва исполнилось 16. В первый съемочный день сказал в шутку: «Даже влюбиться не в кого! Одни дети». Однажды Андрей Александрович пообещал моей маме, которая пожаловалась, что дочка плохо ест, меня накормить. В перерыве мы с ним сели за стол, он начал рассказывать что-то увлекательное и одновременно запихивать мне в рот мамины котлетки. (Смеется.) А я, вредная, противная девочка, обрадовавшись, что даже Миронов со мной носится, взяла за манеру прилюдно называть его дядей Андрюшей. Он просит: «Зови меня Андрей». Киваю: «Хорошо… дядя Андрюша!»

— Вскоре после появления на экранах «Ласточек» вы вышли замуж. Кто стал вашим избранником?

— Замуж я вышла лишь через полтора года после съемок. За сына Софико Чиаурели и Георгия Шенгелаи — Николая. Его младший брат Сандрик часто приходил на съемочную площадку к родителям, мы дружили. А вот Николая я встретила уже позже, когда снималась в «Ласточках». Он был старше меня всего на два года, но походил на взрослого дядечку: носил красивую бороду а-ля Николай Второй. Я стеснялась, говорила ему «вы» и однажды даже встала, когда он вошел. (Смеется.) После премьеры «Небесных ласточек» мой дедушка накрыл стол, назвал гостей, в том числе и Софико с Георгием и Никушей. Как же он был красив! От робости я боялась слово сказать. А потом он вышел на балкон покурить и попросил меня постоять на стреме, чтобы взрослые не увидели. Он курит, я смотрю на него в окно, любуюсь — и вдруг он наклоняется и целует меня через стекло. Мама родная, что со мной было! С того дня я исписала все свои тетрадки: «Ия + Никуша = любовь». Стрелки, сердечки. Рисовала, рвала, мучилась… А когда он первый раз приехал за мной в школу, у меня от волнения подкосились ноги. Это была невероятная страсть, первая любовь…

— Которая крайне редко перерастает в брак. Вы же с Николаем Шенгелаей поженились…

— Мы недолго встречались. Однажды он приехал за мной и сказал: «все, не могу без тебя больше, давай поженимся». Сыграли свадьбу за месяц до моего 17-летия. Несовершеннолетней замуж нельзя, но Софа была депутатом Верховного Совета и оформила меня под свое опекунство.

Все родные были счастливы. А Софико всегда говорила про меня: «Это моя дочь!» Мы с ней были очень близки­.

— Сколько продлилась счастливая семейная жизнь?

— Недолго, всего два с небольшим года… Мы с Никушей уехали в Москву, поступили во ВГИК. Я училась на актерском — у Скобцевой и Бондарчука. Муж — на художественном отделении. Но каждое утро просыпался со словами: «Я не могу жить в этом городе. Какое ужасное серое небо» — и снова ложился спать. Мне приходилось врать Георгию и Софико, что Никуша ходит на занятия. Я же училась с упоением. Вечером прибегала домой вымотанная, но счастливая. тут же неслась к плите. Ужин приготовлю, мужа накормлю, лекции ему перепишу. К концу первого курса Никуше надо было сдавать рисунок. И что он принес? Сюрреализм: странные лица, тараканы… Он специально сделал, чтобы его выгнали.

Так и вышло. Никуша с радостью поехал обратно домой, и я следом. Хотя сердце рвалось на части — мне очень хотелось учиться. Сергей Федорович Бондарчук, когда отдавал мою зачетку, не скрывал, что расстроен, говорил, что я совершаю большую ошибку. Ну а что я могла поделать?

Но и в Тбилиси у нас как-то не заладилось. Никуша — человек богемный, жил своей жизнью. Прошло лето, и осенью я вернулась в Москву. Сергей Федорович послал подмастерья курса Анатолия Умбертовича Стабилини специально за мной. Муж отпустил: «Езжай. На расстоянии проверим нашу любовь».

Нелегко было: утром просыпалась, здоровалась с его фотографиями, целовала их, разговаривала. Скучала очень сильно. Но училась по-прежнему с упоением. Летом, окончив второй курс, приехала домой. Никуша ликовал: «Иечка приехала!» В те дни я и забеременела. Так обрадовалась! И вдруг через знакомых узнаю, что у мужа есть любовница и она тоже в положении.

Вы представляете, как в 19 лет это больно пережить?! В общем, мы развелись, а ребенка я потеряла.

— А что же родители мужа? Не остановили вас?